1998

«Ни для кого на свете земля не означает так много, как для солдата. В те минуты, когда он приникает к ней, долго и крепко сжимая её в своих объятиях, когда под огнём страх смерти заставляет его глубоко зарываться в неё лицом и всем своим телом, она его единственный друг, его брат, его мать. Ей, безмолвной надёжной заступнице, стоном и криком поверяет он свой страх и свою боль, и она принимает их и снова отпускает его на десять секунд, — десять секунд перебежки, ещё десять секунд жизни, — и опять подхватывает его, чтобы укрыть, порой навсегда»   -   Эрих Мария Ремарк, “На Западном фронте без перемен”.

Было очень темно. Темно и холодно. Солнце опустилось за горизонт уже как несколько часов назад, а мой камуфляжный куртец не согревал как следует. Это был мой первый штурм. Руки сжимали деревянные рукоять и цевьё автомата Калашникова, что был вскинут в сторону тёмного человеческого очертания. Оно находилось прямо напротив меня, не более чем в пяти метрах. Я не знаю, сколько по времени мы так стояли и смотрели друг на друга. Не уверен, что прошло больше пяти секунд, но для меня этот временной отрезок казался неприлично долгим. Звуки боя, что разразился вокруг меня, приглушились. Я пытался вглядеться в его лик, но ужасная видимость не позволяла мне этого сделать.

 Он дёрнулся. Не до конца понимаю, что именно он сделал – то ли его схватила судорога, то ли он попытался вскинуть уже свой автомат и направить его на меня. Версий было вагон и маленькая тележка, но все они начали посещать мою голову спустя некоторое время после штурма. Мои пальцы машинально надавили на спусковой крючок. Короткая очередь. Отдача как следует ударила в моё плечо. Вспышка ярко озарила тёмную траншею, а резкий аромат пороха, подобно нашатырю ударил в мои ноздри. Силуэт издал тихий звук. Я не понял, что это было – то ли ругательство в мою сторону, то ли мольба о пощаде, то ли обычный стон. Тем не менее, фигура упала замертво. С должной опаской я всё-таки подошёл поближе. Синевато-серая луна осветила изрешечённое тело. Четыре выстрела – четыре попадания. Три в область торса и один в шею. Кровь под большим напором, словно гейзер, хлестала из поражённой сонной артерии, заливая разгрузочный жилет неприятеля. Шум бойни сошёл на нет – только лишь редкие одиночные выстрелы и разрывы артиллерийских снарядов где-то вдалеке ласкали уши. К такому привыкаешь где-то через месяц на передке. Ровно также, как и к трупному запаху, от которого по началу страшно тошнит. Я окинул лицо мертвеца кротким взглядом. Белокурый и голубоглазый – как будто созданный для обложки глянцевого журнала, но волею судеб павший от моих рук. Он ничем не отличался от меня. Из его пулевых ранений текла кровь, точно такая же, как и в моих венах, артериях и капилярах. У него были две руки и две ноги – стандартный набор конечностей, которым нас наградила матушка природа. Но самым страшным было не это. Он был моим ровесником. Ему было не больше двадцати.

Был ли он моим первым? Не думаю. Мне уже доводилось стрелять в Сибиряков, но в те разы нас разделяли десятки метров. На самом деле убивать не так страшно – страшно встречаться с противниками лицом к лицу, страшно видеть их заледеневшие глаза и гримасы, страшно осознавать, что по ту сторону фронта находятся такие же парни, как и мы – голодные, уставшие и заброшенные в эту бесчестную мясорубку. Кто-то по своему желанию, а кто-то поневоле. Я относился к первым.

 После распада Союза, жизнь в котором я ещё успел застать, всё пошло под откос. Правительство Ельцина давало какие-никакие надежды на счастливое будущее, но жрать всё равно было нечего. Наверняка нас спасло то, что мать работала на хлебокомбинате – ей удалось не попасть под сокращения. Не пользоваться своим положением, будучи работником пищевой промышленности, было бы кощунственно. Естественно, она воровала еду. Как и тысячи других. Как и все. По-другому было никак. Отец – профессиональный военный, капитан воздушно-десантных войск, в бытовом обиходе ВДВ. Зарплату ему тогда не выдавали по полгода. Увы, у новой власти не имелось средств обеспечивать военизированные структуры – были проблемы существенно серьёзнее. После его смерти в начале девяносто пятого, под Грозным, все стало совсем худо. Отчётливо помню картину: хавчика нет, то есть вообще нет, без преувеличений. Мать тогда пришла с работы без хлеба – не подвернулась возможность его по тихой свистнуть. Зато с полным пакетом крапивы. Она сварила из неё суп. Вкус, помнится, был отвратным и напоминал смесь ликёра на травах и сиропа от кашля. Но я ел. Альтернативы не было.

 Хасавюртовские соглашения, подписанные годом позднее, привели к полному краху. Остальные национальные республики новообразованной Российской Федерации увидели небоеспособность своего нового хозяина и решили повторить успех Ичкерии. Начался рассвет сепаратизма. Первым провозгласил независимость Татарстан, после чего начался эффект домино. Урал, Сибирь, Поволжье, Кавказ, Ингерманландия, Дальний восток. Части из них пришлось проливать кровь за свою независимость, у некоторых же этот процесс протёк куда менее травматично. Никто не хотел оставаться в стороне, процесс массовой сепарации от Москвы был запущен, и уже никому не представлялось возможным спустить его на тормоза. Сама же Российская Федерация, как и её правительство, оказалось на грани полного краха. Законной власти удалось сохранить лишь столицу с прилегающими к ней областями центральной России.

 Так и появилась Уральская Демократическая Республика, моя родина. По крайней мере меня так учили в школе. Дырень страшная, но выбирать не приходилось. У руля встал Эдуард Шнайдер, в бывшем губернатор Свердловской области. Это, впрочем, было довольно очевидным исходом. Немец, как мы его иронично прозвали, всегда выступал за создание автономной республики на Урале, и неудивительно, что при первой же подвернувшейся возможности он самопровозгласил УДР. Восточным же нашим соседом стала Сибирская Конфедерация, что протянулась от Алтайский гор до Карского моря. Большая страна, однако неуклюжая. Огромная часть их территории на севере либо слабо заселена, либо не заселена в принципе, ввиду климатических особенностей, поэтому основная промышленность находится на юге, ближе к Красноярску. Если говорить про внутреннее политическое устройство, то Конфедерация была бандитским государством во всех смыслах этого выражения. Её президентом выпала честь стать Денису Ермакову – печально известному сибирскому криминальному авторитету. Обыкновенный, даже клишированный “новый русский”. Точно такой же, как и десятки тысяч других бандосов, что выбились в элитарные круги нашего общества.

Яблоком раздора, между нами и Конфедерацией, стала Тюменская область. Де-юре она входила в состав УДР, однако всегда считалась частью Сибири, нежели Урала. Этот факт встал у наших восточных “товарищей” буквально поперёк горла. Невозможно передать словами, как же они хотели присоединить к себе Тюмень. К слову, действия предпринимались самые разные - от предложений продать этот регион, до откровенных манипуляций и провокаций. Если говорить метафоричным, но простым языком – пороховая бочка забита селитрой до самых краёв и вот-вот должна взорваться, залив весь регион кровью. Все знали, что это рано или поздно произойдёт, оставалось лишь ждать, веря в призрачные надежды того, что полномасштабной войны не случится. Они не оправдались.

Я хорошо помню тот день. Тринадцатое мая 1997 года. Подходил к концу десятый класс. На улице было знойно, а игривые насекомые так и норовили приземлиться на моё лицо, подобно военному вертолёту на специально оборудованную площадку. Моя дорога от школы до дома занимала не более 15 минут пешком. Первое, что я увидел, переступив порог своей квартиры, это матушка. Она была прикована к экрану старого советского телевизора, и, складывалось ощущение, что даже не обратила никакого внимания на моё возвращение. Пройдя вглубь комнаты, я решил всмотреться в эфир, что крутили по ящику, и за которым так пристально наблюдала мама. Он не был похож ни на один предыдущий, что я лицезрел. Из телевизора на меня смотрел крупного телосложения мужчина в полном военном обмундировании. Балаклава закрывала практически всё его лицо и единственное, что я мог в нём разглядеть, это неподвижные, похожие на стеклянные глаза и потрескавшиеся грубые губы. Позади него висел стяг Сибирской Конфедерации – зелёно-белый биколор, посередине которого красовался двуглавый орёл. Тяжело вспомнить все детали его пламенной речи, но общий лейтмотив и посыл был таковым – Тюменская область считается исконной частью Сибирской Конфедерации, а правительство УДР – маньяки, детоубийцы и деспоты, что незаконно прибрали её к рукам. Я переключил пару-тройку каналов. Картина в эфире оставалась неизменной. Телевещание пришло в норму только через несколько дней. Как мы узнали из газет, единственного оставшегося доступным источника информации, вооруженные боевики, увешанные символикой Сибирской Конфедерации, захватили здание ГТРК “Урал” и под угрозой смерти заставили рабочий персонал пустить в эфир плёнку экстремистского характера, предварительно заминировав помещение и организовав себе “живой щит” в лице заложников. В результате штурма спецслужбами были ликвидированы абсолютно все боевики. По крайней мере так нам это преподносили государственные СМИ – на деле же, практически все люди, оказавшиеся в плену террористов, также погибли. Об этом стало известно через пару-тройку недель после “обернувшейся успехом спецоперации по ликвидации боевиков и освобождению заложников”. Жертвы погибших, в последствии объединившись в полноценную общественную организацию, требовали от властей пролить свет на ситуацию и не сглаживать углы. Верхушка от комментариев воздержалась.

Правительство Сибирской Конфедерации не взяло на себя ответственность за террористический акт, однако их точка видения ситуации уже не считалась авторитетной. После непродолжительных переговоров представителей МИДа двух стран, не увенчавшихся успехом, 23 мая 1997 года войска УДР перешли границу с Сибирской Конфедерацией. Их целью стала ликвидация преступной хунты Ермакова и установление в государстве нового правительства. Как выяснилось позднее, действительно не было установлено никакой причастности боевиков, устроивших резню в Уралграде, бывшем Екатеринбурге, к Сибирской Конфедерации. В следствии этого по стране поползли слухи о том, что теракт был организован и спонсирован спецслужбами УДР, дабы сфабриковать причину для экспансии на восток и оттеснения от столь проблемной в плане геополитики Тюменской области нерадивого соседа. Но это было уже не важно. Военная машина была запущена и стремительно занимала приграничные сёла и города. ООН само собой выдвинула ноту протеста, но ей всё и ограничилось. Эпоха выдалась очень неспокойной, и военные конфликты разных масштабов разгорались то тут, то там. Вот и не дошло до бомбардировок как в Белграде – не до нас им было. Всех мало заботило поначалу показавшееся мелким столкновение на территории бывшей России.

А я? Мне было не до этого. Война казалась чем-то очень далёким. Она никак не пересекалась с моими интересами, она не приходила в мой дом, и я не видел никакого смысла задумываться о ней.  До какого-то времени. Ближе к окончанию школы передо мной встал вопрос: кем мне быть в этой жизни? Я не знал на него ответ. Искренне. На дворе был 1998-ой. Война шла уже чуть меньше года. Весь Уралград был увешан рекламными щитами и патриотичными плакатами с призывами записываться добровольцами на фронт. По телевизору крутили репортажи о том, как наши бойцы победоносно маршируют вглубь Сибирской Конфедерации и уже вот-вот окажутся в Красноярске. Я волей-неволей стал проникаться Уральской национальной-мечтой. Сибиряки казались мне варварами, мол, если их не приструнить, то уже завтра они придут в мой дом и будут грабить, насиловать и убивать, подобно немецким оккупантам. Пропаганда была повсеместной и начала проникать даже в школы и детские сады. Я не считал это чем-то ненормальным. Так и должно было быть. Результаты сданных мною экзаменов ничуть не радовали: с таким никудышным дипломом врата в мало-мальски престижный ВУЗ были для меня закрыты. Речь, естественно, о бюджетных местах. Касаемо коммерции я даже не думал – мы бы просто-напросто не потянули моё обучение финансово. Возможно два этих фактора, что проникли в мою жизнь одновременно, очень сильно повлияли на меня и мою дальнейшую судьбу. Я не видел иного выхода, кроме как записаться добровольцем. Это почётно – война казалась мне интересным путешествием, в котором я смогу набраться опыта, и, возможно, даже проявить себя. Стать героем.

Мать восприняла всё в штыки. Много ревела, а когда её слёзы на меня не действовали – переходила на крик. Я был неумолим. Никто из тех, кто меня окружали не смогли повлиять на моё решение отправиться на фронт. Учебка пролетела довольно быстро. Автомат-то дай бог раза 2 за все эти три месяца в руках держал. Потом присяга, после которой за считанные две недели я оказался на передовой. На взвод, в который я попал, нельзя было взглянуть без слёз. Со стороны мы выглядели как партизаны из Северной Ирландии – у многих штаны и верхняя одежда были из разных комплектов и их камуфляжный окрас разнился. У меня, например куртка была из “берёзы”, а брюки из “флоры”. Кому особенно не повезло носили вообще “афганку”. Вооружены мы были ничуть не лучше – старые АКМ и АК-74, многие из которых должны были списать ещё лет 10 назад. БК представлял из себя зачастую спаренный синей изолентой, замарадёренной в любом ларьке, двойной магазин и в лучшем случае одну гранату. Никто не ставил на то, что мы протянем тут и пары недель, вот и вооружать нас до зубов смысла не имелось, но мне повезло чуть больше. Шёл мой третий месяц на войне.

Я бы мог ещё столько же стоять над трупом убиенного мною белокурого солдатика и рефлексировать на тему того, как меня сюда завела судьба, если бы не окрик Деда, что раздался позади меня.

- Чистый! – рослый мужчина под полтинник с небрежной щетиной подошёл со спины – Чего ты тут стоишь? Я уж успел подумать, что ты задвухсотился.

- Да так. – без особого интереса бросил я в ответ.

Дед подошёл поближе, дабы разглядеть уже успевшее обмякнуть тело, к которому было приковано всё моё внимание.

- Первый раз в “рукопашной”, да? – так мы называли контакт с противником на неприлично близкой дистанции, иногда, не превышающей и длину вытянутой руки. – Со временем привыкаешь. Просто постарайся меньше думать об этом и всё. Вода камень точит. Потом вообще на автомате будешь давить на спуск, руководствуясь только инстинктом выживания.

- А как тут, блядь, не думать, когда видишь, что это точно такой же человек, как и ты? Когда видишь, что он тоже боится умереть. Не то что видишь – чувствуешь его страх! Когда видишь посмертную гримасу ужаса, навсегда застывшую на его лице.

Мужчина томно вздохнул, никак не ответив на мои слова. Спустя мучительные пару-тройку секунд молчания он нагнулся, сорвав с бушлата мертвеца шеврон с зелёно-белым флагом, и протянул его мне.

- С почином. Вот тебе на память. Пошли в блиндаж, там уже все наши. Перекурим.