21
Утреннее солнце пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на стене золотистые полосы. Камилла потянулась под мягким одеялом, чувствуя приятную истому во всем теле. Она протянула руку, ожидая коснуться теплой кожи Гриши, но наткнулась лишь на прохладную простыню.
Она открыла глаза. Место рядом с ней было пустым. Сначала сердце ёкнуло от привычного страха — «неужели ушел?», но через секунду до её слуха донеслось тихое шипение сковородки и звон посуды со стороны кухни. А еще в воздухе плыл божественный аромат свежезаваренного кофе и поджаренного хлеба.
Камилла накинула его вчерашнюю футболку, которая была ей почти до колен, и босиком, стараясь не шуметь, вышла из спальни.
Гриша стоял у плиты, сосредоточенно переворачивая омлет. На нем были только спортивные штаны, и в утреннем свете его татуировки и рельефные мышцы спины выглядели особенно эффектно. Камилла замерла в дверях на мгновение, любуясь этой картиной — суровый капитан хоккейной команды в роли домашнего шеф-повара.
Она тихо подошла сзади и обняла его, прижавшись щекой к его горячей лопатке. Её руки сомкнулись на его животе. Гриша вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился, накрыв её ладони своими.
— Проснулась, чемпионка? — не оборачиваясь, спросил он, и в его голосе было столько нежности, что Камилла зажмурилась.
— Проснулась. Пахнет потрясающе, Ляхов. Не знала, что ты такой хозяйственный.
— Жизнь в разъездах и на сборах научит и не такому, — он выключил плиту и, наконец, развернулся в её объятиях, не разрывая их.
Он посмотрел на неё сверху вниз — растрепанную, с заспанными глазами, в его огромной футболке. Камилла вдруг поняла, что сейчас самый подходящий момент для вопроса, который мучил её последние две недели.
Она чуть отстранилась, глядя ему прямо в глаза, и серьезно спросила:
— Гриш… а что вообще между нами? Ну, честно. Это всё еще «диванное перемирие» или что-то другое?
Гриша замолчал. Его лицо на мгновение стало серьезным, исчезла привычная ирония. Он осторожно взял её лицо в свои ладони, большими пальцами поглаживая скулы.
— Знаешь, Завальнюк… — начал он, подбирая слова. — Я долго убеждал себя, что ты просто бесишь меня. Что твоя гордость — это высокомерие, а твоя дисциплина — это холодность. Но потом я понял, что этот наш «лед»… я просто хотел его растопить. И, кажется, сгорел в процессе сам.
Он глубоко вздохнул, не отрывая от неё взгляда.
— Я не хочу больше никаких игр в ненависть. И не хочу быть просто «другом», который иногда остается на ночь. Я хочу, чтобы ты была моей девушкой. По-настоящему. Чтобы я мог заходить в раздевалку после матча и знать, что ты ждешь моего звонка. И да… я люблю тебя, Камилла. Даже когда ты вредничаешь и называешь меня быком.
Камилла почувствовала, как в горле встал комок, а на глазах выступили слезы — на этот раз от счастья. Она уткнулась лбом в его грудь, вдыхая запах его кожи.
— Я тоже… тебя люблю, — прошептала она. — Хотя ты всё еще иногда невыносим, Ляхов.
— Взаимно, Завальнюк, — Гриша притянул её к себе и поцеловал в макушку. — А теперь садись завтракать, а то мой кулинарный шедевр остынет. Нам еще нужно как-то сказать Артёму, что его шутки про диван официально стали пророческими.
Камилла засмеялась, и это утро стало первым в их новой, совсем не «холодной» истории.
Продолжение следует...