том 1 глава 9: плюшевое сердце бунта.
Мир рухнул незаметно: между объятиями с любимой игрушкой и немеющей хваткой на холодной стали прошла всего одна бесконечная ночь.
Гул стоял такой, будто сама земля под ногами вибрировала от ярости. Крики доносились отовсюду, сливаясь в оглушающий рев, в котором тонули отдельные слова. Толпа была живым, многоголовым зверем: меня толкали, задевали плечами, обдавали жаром чужого дыхания и запахом гари. Но чья-то рука — крепкая, сухая, ставшая для меня в тот момент единственным якорем в этом океане хаоса — тянула меня вперед, сквозь поток людей, в пугающую неизвестность.
Зрение, наконец, сфокусировалось, хотя мир всё еще дрожал. Лица, сотни искаженных гневом лиц. В голове, словно вспышки молний, стали всплывать понятия, которые раньше казались просто словами, а теперь обрели зловещий смысл.
ПОРОК.
БУНТ.
ПРАВАЯ РУКА.
Озарение пришло внезапно, вынырнув из глубин памяти. Эти люди... они не просто кричали. Они были родителями, чьих детей хладнокровно забрали, не спрашивая согласия. Они восстали против тех, кто возомнил себя богами, прозвали себя «Правой Рукой» и теперь, ведомые слепой яростью, прорывались к сцене. Туда, где за защитными экранами застыли Создатели Лабиринта — виновники нашей сломанной жизни.
Мы с родителями были частью этой лавины. Совсем недавно эти люди в форме нагло ворвались в наш дом. Я помню, как Минхо, мой старший брат, наивно открыл им дверь, думая, что пришла мама... и как его уводила тьма солдатов ПОРОКа.
Я крепче прижала к груди Бон-бо — моего старого плюшевого зайца. Его мягкая лапка была единственным, что связывало меня с домом. Вокруг царило безумие: кто-то выкрикивал обвинения, кто-то рыдал, упав на колени прямо под ноги бегущим. Вдруг мимо нас промелькнула женщина с маленьким мальчиком. Я замерла, и сердце пропустило удар. Спина, походка, наклон головы — он был вылитым Минхо.
— Минхо! — сорвалось с моих губ, но голос потонул в шуме.
Вырвавшись из рук матери, я бросилась вслед за ними. Ее отчаянный крик ударил в спину, но я не слушала. Я видела только его. Солдаты уже встали словно стена, отсекая взрослых и пропуская лишь детей, которых добровольно передавали в руки ПОРОКа, надеясь на безопастность для детей. Я проскочила мимо них, петляя между тяжелыми сапогами охранников.
Мальчик остановился и медленно обернулся. Надежда, горевшая в моей груди, мгновенно превратилась в ледяную корку. Это был не он. У Минхо были глубокие, темные карие глаза, в которых всегда прыгали искорки смеха. У этого мальчишки глаза были ярко-зелеными, полными недетского ужаса. Всё его лицо, его черты — чужие. Слишком выразительные, слишком другие.
Страх заставил меня очнуться. Вокруг смыкалось кольцо охранников, детей уводили куда-то вглубь серых зданий. Я резко развернулась и бросилась назад, к родителям. Прошмыгнув под руками тяжелого на подъем стражника, я выскочила к толпе взрослых. Люди бежали прочь, их теснили щитами, и моих родителей по инерции уносило всё дальше от меня. Мама тянула руку, отец пытался проломить стену из тел, но толпа была сильнее.
Глаза защипало от слез и дыма. Лица превратились в размытые пятна. Я металась между людьми, пытаясь найти хоть что-то знакомое. И вдруг — удача! Совсем рядом, за углом, мелькнула куртка. Та самая, отцовская, грубая ткань, которую я узнала бы из тысячи.
— Папа! — всхлипнула я, из последних сил бросаясь вперед.
Я вцепилась в край куртки мертвой хваткой, чувствуя спасительное облегчение. Больше я его не отпущу. Никогда. Но человек шел не в ту сторону, куда бежали все. Он резко свернул в тихий переулок, где шум бунта стал приглушенным, и остановился.
Когда он развернулся, крик застрял у меня в горле.
Это был не папа. На меня смотрел Хорхе. Его суровое лицо в полумраке казалось высеченным из камня. Новый поток слез застелил глаза, превращая его фигуру в колышущийся силуэт. Я видела, как он медленно, плавно опустился передо мной на корточки, что-то тихо говоря.
— Тише, как зовут тебя, дитя?... — прошептал он.
А затем навалилась тьма. Она была густой, как смола, неприятно липкой и совершенно непредсказуемой. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, и сознание гаснет, словно задутая свеча.
Где-то там, за пределами этой черноты, я всё еще слышала голоса. Неразборчивое бормотание, споры, отдаленный шум города... Но тьма не хотела меня отпускать. Она поглотила меня снова, унося прочь от бунта, от ПОРОКа и от памяти о Бон-бо, оставшемся лежать где-то там, в пыли, под ногами сотен людей.