3 дня до конца света

В стене была огромная дыра, через которую на кухню попадала пыль, проникал запах гари и приглушенный солнечный свет, его последние лучи исчезали за горизонтом, и придется опять разжигать костер. Наши поношенные куртки уже еле-еле сдерживали холод даже днем, а ветер из дыры пронизывал меня до костей.

– Может, переедем на этаж ниже? – я спросил уже десятый раз за эту неделю, и, как всегда, она посмотрела на меня как на безумца. Не дожидаясь ответа, я опустил голову, признавая свою неправоту. Глупо было предполагать, что она изменит свое мнение, но я продолжал спрашивать из раза в раз. Возможно, стоило спросить, почему она так хочет остаться именно в этой квартире, но мне было удобнее не поднимать такие темы, не задавать сложных вопросов, ведь что, если она тоже начнет задавать вопросы? Скорее всего, я бы не смог ответить ни на один из них.

Главное – она обещала, что скоро мы покинем этот город.

– Когда ты начнешь собирать вещи? – я сменил тему, аккуратно располагая вилку возле побитой тарелки. Последнее время мне совсем не хочется есть.

– Скоро. Не волнуйся так, мы же никуда не спешим, – моя спутница с аппетитом откусила кусок резинового мяса из консервов. Ее здоровье, в отличие от моего, пошло на улучшение: она больше не принимала таблетки на завтрак, обед и ужин. Это не могло не радовать. Если все так пойдет и дальше, то мой маленький план может закончиться хорошо.

Но "скоро" – это слишком расплывчатый термин, даже когда она говорила это с полной уверенностью и такой спокойной улыбкой на лице. Я верил ей, но времени оставалось не так много. Нам нужно уйти завтра, чтобы успеть выбраться из будущей зоны уже второго по счету взрыва.

– Или спешим? – она заглянула мне в глаза, и моя рука тут же дрогнула, посылая вилку со звоном на пол. Это было идеальным предлогом отвести взгляд, мне было тяжело смотреть ей в глаза.

– Нет, нет, не спешим... – я соврал. Наклонившись со стула, я пытался подобрать вилку дрожащей рукой, эти несколько секунд тянулись вечность, прибор то и дело выскальзывал, а к лицу приливала кровь от стыда. Я не мог сказать правду о бомбе, в каком бы свете это меня показало? Мне и так приходилось ходить по льду возле нее, каждое ее слово, казалось, несло цель меня раскрыть, а я, как паршивый преступник, увиливал от каждого взаимодействия. Несомненно, я выглядел неблагодарным в ее глазах: она пустила меня в свой дом, делилась бесценными ресурсами, а я, в свою очередь, не дал ей ничего, даже не поговорил с ней толком, только продолжаю настаивать на том, чтобы покинуть этот самый дом.

Мне наконец-то удалось схватить вилку, и я поднялся из-под стола, тут же сомкнувшись с девушкой взглядом.

Я был благодарен. Поэтому я вытащу ее из этого города, возможно даже за границу, смотря на сколько меня хватит. А потом она, скорее всего, не захочет иметь со мной ничего общего, это к лучшему, потом я просто вернусь... ах, мне не хотелось туда возвращаться, но выбора у меня особо не было, даже несмотря на травму руки.

Увидев, как она вдыхает воздух, чтобы заговорить, я, все-таки, начал есть мясо из консервов. Уголки ее губ тут же опустились, а в ее взгляде читался конфликт. В итоге девушка поднялась из-за стола и, сложив тарелку в раковину, покинула кухню. Сам того не заметив, я выдохнул с облегчением и поднял голову к потолку.

На грязной штукатурке проползали черные трещины, опускаясь по стенах. Проследив за самой большой, взгляд останавливается на жёлтом пятне на стене и припавшем пылью кривом гвозде. Я каждый день смотрел на это пятно; незнание причины его появления съедало меня живьём. В отличие от других деталей, свидетельствующих о людях, которые жили тут до нас, это огромное пятно было невозможно игнорировать: оно провоцировало навязчивые мысли – напоминания моих собственных грехов. Как на зло, я почувствовал рукой царапины на столе; стратегически размещенная тарелка случайно сместилась, оголяя небрежные рисунки. Я видел их лишь один раз, с тех пор всегда закрывая это место на дереве любыми методами, и сейчас я не могу заставить себя взглянуть вниз, поэтому благодаря легкому толчку, тарелка стала на свое место.

Несмотря на все мои махинации, по моему лицу стекали капли холодного пота. Я поднес дрожащую руку ко рту, чувствуя постепенно нарастающую тошноту.

Пошатываясь, я направился в ванную; сквозь мои пальцы просачивалась горькая жидкость, а в глазах уже плыло. Оперевшись грязной рукой о раковину, я выпустил содержимое своего желудка. Когда я был уже пуст, моё тело свалилось на холодную плитку. Слава богу, мне не пришлось видеть человека в зеркале.

В тихой комнате были слышны только судорожные кашли и рваные вдохи. Вонь разъедала остатки моих рецепторов, но пришлось закрыться с ней, когда я услышал мягкие шаги в коридоре. Мое тело начало извиваться в спазмах, словно червь я полз к двери. В моих ушах теперь был лишь звон, пока я пытался закрыть замок беспорядочными движениями руки. Я знал, что она уже здесь, но ждала, когда я закроюсь, перед тем как задать вопрос, который я в своей истерике не смог разобрать. Пришлось попросить ее уйти. Я открыл рот, но хриплый и осипший голос показался мне чужим, вне моего контроля. Что бы я ни сказал, этого было достаточно, чтобы следующего вопроса не последовало.

С нахлынувшей усталостью удары сердца успокаивались, но теперь потекли слезы – мое тело еще не закончило этот подлый акт предательства. Ко мне наконец-то пришло осознание: я сам хочу сбежать из этой квартиры. Я не хочу больше видеть признаки ушедшей жизни, я не хочу больше слышать шум ветра, что пробивается через дыру в стене, я не хочу больше думать о том, что я сломал.

Краем глаза я заметил странную коробку на полке под раковиной. Относительно новая коробка среди гнилого хлама была идеальным предлогом отбросить мои больные мысли. Рука бездумно потянулась за картонкой. Я не знал, что там увижу, скорее всего, какие-то ванные принадлежности. Даже в такой разрухе эта девушка обжилась в квартире, будто это был её настоящий дом.
Сняв крышку, я замер. Это ствол. И магазин с двумя пулями. Мой надломленный мозг был не способен понять эту находку, особенно сейчас, поэтому я закрыл коробку и поставил ее обратно. Я отполз обратно к двери и, облокотившись на прохладную поверхность, решил:

Сегодня нужно поспать.

У меня больше не осталось сил думать ни о чем, я даже не заметил просачивающийся из-под двери холод, веки казались чрезвычайно тяжелыми впервые за последние несколько дней.

На следующий день я нашел себя обратно на кухне. На столе стояла тарелка, на ней лежала безобразная масса, за другим концом стола сидела девушка, а за ней была дыра. Тучи в небе скрывали глаза. Я взял вилку и, аккуратно, не двигая тарелки, наколол кусочек и положил себе в рот. Глаза в небе меня осуждали.

– Когда ты начнешь собирать вещи? – я слышал свой голос издалека. Девушка подняла голову на меня, но мне не удалось увидеть ее лицо. Пожалуй, ее лицо не важно. – Нам нужно сегодня уйти.

Я настоял, даже попытался сделать серьезное выражение, но мускулы еще со вчера меня не слушали. Сон не принес мне ничего, кроме еще большей усталости.

– Скоро, – по ее тону было понятно, что она улыбается. Я надеялся, что она сдержит свое обещание, хотелось полностью положиться на ее уверенность. Было бы здорово, если бы она уже знала о бомбе, если бы у нее все было под контролем. Она ведь не могла выживать все это время и теперь не понимать, к чему моя спешка. Глаза в небе все еще сверлили меня своим всеведущим взглядом, я не понимал почему. – Я сегодня себя нехорошо чувствую, поможешь мне убраться?

Тучи чернели, а я устал. Слабый кивок с моей стороны последовал почти естественно. Все равно дождь нужно будет переждать, а уборка не даст моему взгляду зациклиться на пятне.

Мне в лицо резко ударил поток ветра, только тогда я заметил, что напротив меня никто не сидел, я был полностью обнажен перед небесными глазами. Паника тут же подобралась к горлу, и взгляд метался по всей кухне в ее поиске.

– Ты в порядке? – на моем плече оказалась ее рука, приземляя мою растущую тревогу. В другой руке у нее были швабра и тряпка, как я мог пропустить момент, когда она встала из-за стола?

– Да, я просто отвлекся, – взяв у нее инструмент, я поспешил покинуть кухню, краем глаза замечая ее синяки под глазами.

Первым делом я решил убраться в ванной, но мое тело застыло перед дверью, ожидая увидеть что-то из вчерашнего дня. Я медленно повернул ручку, дверь открывалась с сырым скрежетом, темная полоса приобретала зеленый оттенок. Я подсознательно направил свой взгляд на полку под раковиной, но там был только гнилой хлам. Я не знаю, что я пытался там найти, может, мне просто приснился дурной сон.

Зеркало над раковиной было покрыто белым налетом, отражение в нем – размытая фигура. Не стоит его трогать, раз уж даже моя спутница не нашла нужным его почистить. Трещины на стенах обвивали и эту комнату, но обломки бетона уже было не найти, остались только рубцы на керамике, которые рвали тряпку в моей руке. Я заметил, что на потолке не было даже лампочки, единственным источником тусклого света было маленькое окошко, что выходило в коридор, а туда свет попадал из кухни. Не то чтобы лампочка что-то исправила, по словам девушки, когда она сюда пришла, электричество уже отключили. Остался только работающий с прерываниями водопровод. Сама ванна была заполнена ведрами с водой, каждый день мы ее кипятили на костре возле дыры в стене на кухне.

Закончив с ванной, я оказался у закрытой двери, можно было предположить, что это комната девушки. Я никогда туда не заходил, не проверял, открыта ли дверь, даже не стучал. И сейчас мне не хотелось это менять, она дала мне границы, и я, в свою очередь, не буду нарушать ее. Мои ноги унесли меня в гостиную, где на линолеуме уже опять собралась пыль – разбитое окно открывало вид на пасмурное небо, его глаза впивались в меня.

Я в спешке подмел пол, скрываясь от них, конечно, их это не устроило, и моя жалкая попытка поиграть в быт провалилась с неожиданным взрывом грома и вспышкой молнии. Этот жуткий звук пронзил мое тело, придавая моему сердцу неровный ритм, мое тело следовало своему старому рефлексу – бежать.

Выпустив из руки швабру, я рванул прочь из гостиной. Я не знал, куда меня несут мои ноги. Может это был знак, что мне, нет, нам пора уходить? Я слишком долго откладывал это, надеялся, что ситуация решится сама собой. Сейчас мы точно уйдем. Я вернулся к двери ее комнаты, но стучать не пришлось, она была слегка приоткрыта. Предавая нашу немую договоренность, я заглянул в узкую щель. Оттуда слышалась ожидаемая тишина.

Первое, что бросалось в глаза – стопка старых книг, потом ее стоптанные кеды, куртка и шарф. Одежда, что была небрежно брошена на пол, как тропинка, вела к самой девушке. Она, сидя на кровати, обрабатывала ожоги.

Мое сердце ушло в пятки. Как бы я ни пытался увидеть в ранах обычные ожоги, но эти волдыри уже слишком сильно отпечатались в моих воспоминаниях.

Весь мир замер в этот момент, даже мой небрежный шаг назад не издал ни звука.

Она не собиралась уходить, и это было не упрямство и не лень. Она уже знала, что вне зависимости от обстоятельств долго не проживет. Ее лучевая болезнь уже перешла на третью стадию.

Мое тело охватила до этого не знакомая мне дрожь. Впервые за мое время в этой квартире меня охватила злость. Она обманула меня, хотелось ли ей моей смерти? Хотелось ли ей закрыть меня в этих удушающих стенах, играть в семью, пока она не умрет?

Я вернулся на кухню. На полу возле дыры начали появляться капли дождя. Следующий удар грома послужил знаком того, что пора бежать.

Взяв пластмассовую бутылку, я аккуратно набрал некипяченой воды из ведра в ванной. Среди хлама в гостиной лежал старый гниющий рюкзак. Резкими движениями я начал наполнять его консервами – они ведь ей больше не пригодятся. Сколько ей осталось? День? Два? Максимум неделя. Да и второй взрыв будет уже завтра.

С каждой консервой мое дыхание учащалось. Я все еще хотел жить.

Осколки стекла откалывались от порывов ветра и падали на линолеум.

Я уже судорожно пытался закрыть рюкзак, но ржавая застежка не поддавалась, то и дело застревая. С внезапным грохотом я опять подскочил, но с резким движением молния разошлась. Какая уже разница? Я накинул полуоткрытый рюкзак на плечо. Пара консервов тут же со звоном покатились на пол, но я решил не терять времени. Дверь из квартиры проседала от сырости и не закрывалась полностью.

Сзади меня точно стояла она, но, как всегда, она ничего не сделала, чтобы меня остановить. Я просто чувствовал ее пронзительный взгляд у меня на спине. Если бы она что-то сказала, я бы обернулся, но единственное, что я слышал, – это скрип двери и падение капель дождя из дыры в стене. В этой тишине я рванул вниз по лестнице, пролет за пролетом сливались воедино. Мой жалкий поток мыслей был приглушен шумом дождя. На улице я продолжил бежать, не чувствуя усталости.

Я знал маршрут наизусть, запомнил каждую улицу и переулок, сделал все, чтобы убежать как можно дальше за как можно меньший промежуток времени. Но все мои планы быстро разбились о реальность. Дороги и улицы были часто перекрыты обломками зданий, их разруха не ограничивалась дырами в стенах. У некоторых домов стен не было и вовсе. Были лишь черные обгорелые обломки бетона, смешанные со ржавыми железными пластинами. Только присмотревшись, можно было понять, что это когда-то были машины.

Чем дальше я отходил от дома, тем более разрушенным был город. Я больше не мог бежать, усталость равномерно догоняла меня. Под ногами текла вода, ручьи обходили забитые водоотводы и вливались в ямы на асфальте. Я продолжал идти, даже не будучи уверенным в своем местонахождении. Я свернул с изначального маршрута слишком много раз. Когда-то обычный город теперь походил на бетонный лабиринт. Но если идти достаточно долго, я точно смогу отсюда выйти.

Острые капли дождя приобрели свой вес через какое-то время моих блужданий. Та вспышка решимости увяла где-то среди руин пустого города. Тогда я взглянул на небо. Почему глаза за тучами меня до сих пор осуждали? Я же сделал все, что было в моих силах. Спасти ее было невозможно, а остаться в той квартире было смертным приговором. Она обманула меня, она не идеальный человек, ее действия – движимые корыстью. Ей хотелось умереть в иллюзии нормальности и затянуть меня туда же.

Со следующим шагом я споткнулся о что-то мягкое и упал лицом на грязный асфальт. Мне не хотелось оглядываться, я и так знал, что это было; вместо этого я взглянул вокруг себя — пустошь, здания были сравнены с землей, только иногда виднелись скрюченные железные штыри из фундаментов разрушенных домов.

Здесь должен был быть жилой квартал.

Подо мной была кровь, моя, смешанная с кровью тех, кого здесь убили. Эта кровь была у меня на руках, я был весь в крови, и она не смывалась дождем. Липкая густая жидкость застывала на мне и сковывала мои движения, ее вкус был мне знаком.

Из моего горла вырвался крик, животный и первобытный. Звук улетал в пустоту, шум дождя его поглощал. Уперевшись головой в асфальт, я продолжал кричать. Схватившись рукой за волосы, я продолжал кричать. Я кричал, кричал и кричал, пока мое горло не осипло. Тогда я просто сидел на коленях, стараясь выдавить из себя хоть какой-то звук. Небо своим ревом приглушало мои сырые всхлипы, дождь сливался со слезами.

"У меня не было выбора", – я повторял, как мантру, еле раскрывая губы. Мне все еще хотелось жить, но у меня не было выбора. Может, ей тоже хочется жить, но у нее тоже нет выбора. Ее жизнь была обречена во время первого взрыва. Каким-то образом ей удалось прийти в этот город, я не могу винить ее за попытку сделать последний выбор в этой жизни. В отличие от меня, у нее было достаточно сил, чтобы выбрать. Даже если этот выбор подразумевал мою смерть.

Я не мог лишить ее этого выбора.

Казалось, асфальт пульсировал, мягкий и скользкий. Ручьи крови текли в одном направлении – домой. Мертвый город ожил, чтобы указать мне на мое место. Глаза в небе ждали, когда я сделаю, что должен. У меня не было выбора.

Я шел по течению вен города и смотрел себе под ноги: улицы были покрыты телами людей. Отрицать их существование было уже поздно. Станет ли моя спутница одним из таких тел? Чувствительность вернулась моему телу, и меня пронзила боль. Дождь иглами впивался в мои плечи, нога горела, ведь кожа на ней была стесана, только рука так и осталась висеть, не подавая признаков жизни.

Шаги давались все тяжелее, буря внутри меня периодически давала о себе знать, когда я всматривался в гниющие тела вокруг меня; содержимое моего желудка то и дело покидало его. А я ведь думал, что такие зрелища меня не тронут, но я тогда не знал, что мне придется столкнуться с ними лицом к лицу.

Когда я добрался до дома, дождь уже закончился. Дыра в стене кухни уже не казалась такой угрожающей снаружи, там даже был маленький теплый огонек – свеча. Сердце города слабо билось. Дверь в парадное была распахнута так же, как я ее оставил, когда убегал. Пролет за пролетом я медленно поднимался на уже знакомый мне этаж. Я не знал, чего ожидать, но я был готов отдаться ее плану на меня.

Я постучался в дверь, которая от сырости просела и не закрывалась полностью. Мне открыла знакомая девушка, но я не мог сказать, что знал ее хорошо. Она выглядела еще более усталой, чем раньше, но, как обычно, улыбнулась мне своей спокойной улыбкой и впустила в свой дом, что был не таким уж и чужим.

Мы молча прошли на кухню, где на столе лежал пистолет. Через черную-черную дыру в стене дул ветер, я не видел в этой тьме глаз, но я знал, что они смотрят и осуждают. Осуждают мое бездействие.

— Спасибо, что пробыл со мной эту неделю, должно было быть нелегко, — она начала обычным размеренным тоном, обходя меня, занимая свое место напротив дыры. — Но так не может дальше продолжаться.

Ее голос приобрел несвойственный надрыв, мне оставалось только наблюдать.

— Я не могу жить в незнании. Если я все равно умру, то я не хочу ждать, пока кто-то решит, когда и как, — в ее усталом взгляде была скорбь, может, она сдерживала слезы. Девушка напротив меня взяла пистолет со стола и поднесла к виску. — Хотя бы свой конец я решу сама.

Я не вздрогнул, когда услышал звук выстрела. Я стоял смирно, когда ее тело рухнуло на пол. Я наблюдал, когда ствол выскользнул из ее еще теплой руки.

Сердце этого города остановилось. Стены перестали пульсировать жизнью, ручьи воды начали высыхать. Трещины остановились, дойдя до фундамента.

Я был слишком слаб, чтобы донести тело до твоей комнаты, поэтому я положил пистолет обратно на стол, а сам лег на полу возле тебя. В итоге я не смог ничего для тебя сделать. Небо, наверное, сразу знало, что ничего не получится.

Твое тело все еще излучало тепло, твои глаза отражали свет свечи. Хотелось бы мне приблизиться раньше. Тогда не пришлось бы проводить те ночи в холоде. Ты много раз пыталась поделиться этим теплом, неумело, но ты всегда делала первый шаг, из-за чего я пускался в бег. Теперь мне стыдно.

На утро я все таки зашел в твою комнату. Там было несколько книг, как оказалось, знакомых мне. Мы могли бы о них поговорить. В шкафу лежали фотографии, ты много где была, посетила много стран и городов, а я всегда был там. Мне захотелось спросить о твоих путешествиях. Сколько еще тем для разговора у нас было? Но я выбрал бездействовать.

Среди фотографий были и обрамленные. В большинстве рам стекло было выбито, иногда даже бумага была порвана или пропитана сыростью. Одна из них привлекла мое внимание: там была ты, еще маленькая, со своей семьей, вы выглядели счастливыми. Умерли ли они во время первого взрыва? Или еще раньше?

Я вернулся на кухню и повесил эту фотографию на ржавый гвоздь. Она идеально закрыла желтое пятно, значит, тут было ее место, а эта квартира — твой настоящий дом.

В дыре на стене виднелось падение зари. Ядерный гриб появился через несколько секунд.

Я сел возле твоего холодного тела, держа в руке пистолет, который ты мне оставила. Твой последний подарок — выбор. Тучи в небе разлетались, оголяя глаза, что ждали моих действий.

— Прости, что так ничего и не сделал, — я отложил пистолет и взял тебя за руку.