Часть 2. Свой
Через три дня он был в Москве. Муж встретил его на вокзале. Я открыла дверь. Когда они вошли в квартиру, казалось, что вместе с ним в помещение ворвался воздух другой жизни, чужого города.
Неловкость повисла в воздухе. Передо мной стоял пожилой мужчина, которого я никогда не видела, голос которого никогда не слышала. От него пахло дорогой, холодом и чем-то чужим, лекарственным. Он топтался на коврике, стряхивая невидимую пыль с ботинок, боясь ступить на чистый пол. Его пальцы, узловатые и сухие, сжимали ручку дешёвой сумки. И теперь он здесь. В моей квартире. В моей семье.
Неделю мы привыкали друг к другу. Он — к моему сумбуру и шуму, я — к его тихому, почти бесшумному существованию. Говорили ли мы о жизни? Нет. Мы не говорили о ней. Просто формальности: «Что приготовить на обед?», «Поможете вынести мусор?». Наши голоса скользили друг по другу, не цепляясь.
В день операции, перед тем как он сел в машину мужа, я посмотрела на него, стоящего в дверях. Он переминался с ноги на ногу, его плечи были напряжены, будто он ждал удара. Я шагнула вперёд и обняла его. Быстрое, короткое объятие. Он обнял меня одной рукой, осторожно, будто боясь сломать. Под курткой я почувствовала его худые, хрупкие плечи.
Я прошептала слова, которые, как он потом говорил, врезались ему в память:
— С началом исцеления. Он кивнул. Ему было неловко. Поехал в неизвестность.
Операция шла шесть часов. Мы с мамой оборвали телефоны клиники. Губы были искусаны до крови. Я изливала свои переживания мужу. Говорила, что я идиотка, что решила взять на себя ответственность за жизнь другого человека. Муж молчал. Просто слушал. Его присутствие было тихим и надёжным, как стена.
В трубку кричала мама, её голос срывался:
— Алёна, езжай туда, что-то не так!
— Всё будет хорошо, мам, спокойно. — Я гладила себя по руке, пытаясь успокоиться.
— Алёна, тебе всё равно! — злилась она.
— Я просто знаю, — говорила я, чувствуя, как слова вибрировали в груди.
Ожидание. Неизвестность. Десять часов… Шестнадцать часов…
Наконец пришло сообщение: Племяшка, всё хорошо, я очухался.
Что я испытала? Облегчение быстро сменилось внутренней дрожью. Меня затрясло. Колени стали ватными, и я опустилась на стул, чувствуя, как мышцы расслабляются, выпуская напряжение.
Воздух в комнате стал легче. Да, я всё это затеяла. И если бы что-то пошло не так… Мне не простили бы этого. Все. Ни бабушка. Ни мать. Ни его дочь, которая так ни разу и не позвонила мне… Но самое главное — я не простила бы себя сама. Воспоминание о том, как родной отец умер на операционном столе, отозвалось глухой болью. Эта тяжесть легла бы на меня бетонной плитой.
После успешной операции он уехал обратно. Шёл год химиотерапии. Что делала я? Я молилась, постилась. Он этого, естественно, не знал. Мы не общались. Не писали друг другу. Я просто проводила его на поезд, чувствуя, как его ладонь, сухая и горячая, на секунду задержалась в моей. Просто как незнакомец, который случайно оказался в моём пространстве.