Я- Ерофей Венедиктов
«Полночь било; в добрый час! Спите, Бог на спит за нас!Василий Жуковский
полночь било — и, вопреки распространённому мнению, било не во мне, а над мной, с той объективной точностью, которая свойственна лишь башенным часам и судебным решениям. я стоял на платформе в петушках и знал — абсолютно, до хруста в костях знал, — что еду в москву.
не за счастьем.
не за женщиной.
не к ребёнку.
а в центр.
в источник.
в ясность.
женщина спала. сын дышал ровно, как маленький паровозик, ещё не подозревающий о маршрутах. я посмотрел на них без надрыва. без слёз. слёзы — это химия, а химии во мне не осталось.
— я скоро вернусь, — сказал я.
но сказал это так ровно, что самому стало ясно: возвращение — гипотеза.
поезд подошёл.
я сел.
я был трезв.
и в этом состояло начало распада.
***
вагон оказался тёплым, почти стерильным. ни одного человека с бутылкой. ни одного запаха брожения. всё чисто, как в предисловии к научной статье.
я сел у окна.
петушки отъехали.
и тут я впервые почувствовал лёгкое головокружение — не от спирта, а от отсутствия его. трезвость, господа, действует на неподготовленный организм сильнее, чем любой портвейн, ибо она снимает не пелену, а кожу.
я смотрел в окно и видел не поля, а отчётность бытия.
каждая станция — как пункт обвинения.
каждый столб — как цифра в ведомости.
«и стало мне ясно — и пить расхотелось», — сказал я вслух и улыбнулся, потому что это была самая страшная формула из всех возможных.
никакого тебе «думалось: в хорах архангелова хорала бог, ограбленный, идёт карать!». нет уж больше хорала архангелов. тишина да пустота.
на первой остановке ко мне подсели двое.
они были одинаковы — не лицами, а выражением безличной ответственности.
— документы, — сказал один.
— на проезд или на существование? — уточнил я.
он не улыбнулся.
я протянул паспорт.
— цель поездки?
— москва.
— зачем?
вот тут я задумался. зачем едут в москву? за карьерой? за судом? за прощением? за наказанием?
— за ясностью, — ответил я.
они переглянулись.
— осторожнее с ясностью, — сказал второй. — она не предусмотрена маршрутом.
они вышли на следующей станции, не попрощавшись.
***
чем ближе к москве, тем прозрачнее становился мир.
деревья теряли листву — прямо на глазах.поля выравнивались.небо уплощалось.
и вдруг — сфинкс.
он сидел напротив меня, в проходе, заслоняя выход.
у него была рожа бандитская, но взгляд — бухгалтерский.
— сколько граммов трезвости допустимо при средней температуре отчаяния? — спросил он.
— нисколько.
— неверно.
— сколько отчётов нужно написать, чтобы заслужить спасение?
— спасение не нормируется.
— ошибочно. кровью пишется рок-н-ролл, история и правила технической безопасности.
—логос.пафос.этос.
—неправильно.
он задавал вопросы так, будто проверял меня на пригодность к столице.
я отвечал всё увереннее — и чувствовал, как язык мой начинает сохнуть.
метафоры отваливались, как старая штукатурка.а эпитеты сыпались, как сухой древний цемент.
я хотел сказать: «ночь за окном разлилась, как чёрное вино», — но сказал: «время суток тёмное».
и испугался.
***
на станции «сороковой километр» я вдруг вспомнил её.
она стояла на платформе, хотя я знал, что она осталась в петушках. сын держал её за руку.
они не махали.
они просто смотрели.
и я понял, что петушки — не рай, а отсрочка.
что любовь — это гипотеза, подтверждаемая только отсутствием.
поезд тронулся.
я не закричал.
трезвость держала меня за горло.
***
я начал записывать мысли.
«алкоголь — это попытка выйти из центра».«москва — это геометрическая фигура, лишённая милосердия».«бог не спит за нас, но и не бодрствует».
записи становились всё короче.
слова — суше.
в какой-то момент я поймал себя на том, что пишу исключительно существительными.
«центр. суд. ясность. отчуждение.»
потом — только цифры.
потом — ничего.
бумага самовоспламенилась. а миша завещал, что рукописи не горят.
***
когда поезд вошёл в московские пределы, я уже почти не говорил.
я ощущал себя прозрачным.
выйдя на платформу, я не почувствовал ни страха, ни восторга.
красная площадь встретила меня безразличием.
кремль стоял, как итог.
минин и пожарский протягивали руки — но не к народу, а к центру, словно собирали не землю, а оправдания.
я попытался подойти.
кремль отдалился.
ещё шаг — и стены стали плоскими.
как декорация.
как идея.
плоскими, как си бемоль.
как истина, к которой нельзя прикоснуться без перчаток.
и тогда они подошли.
четверо.
те же.
один держал меня за плечи.второй — за голову.третий листал ведомость.четвёртый держал шило.
— гражданин венедиктов, — сказал первый, — вы прибыли.
— куда?
— в сознание.
я хотел возразить.
но возражать было нечем.
шило вошло мягко, почти заботливо.
и в тот момент — о, парадокс! — я вдруг почувствовал, как возвращается речь.
она хлынула.
она заговорила.
она запела.
«и выпил я — и стало мне ясно!» — выкрикнул я, хотя не пил ничего.
красная площадь закружилась.
кремль задышал.
минин улыбнулся.
пожарский отвернулся.
москва стала не центром, а вихрем.
и в этом вихре, в этой боли, в этом абсурдном, прекрасном, нелепом мгновении я понял:
путь не круговой.
он реверсивный.
из петушков — в москву.из рая — в центр.из любви — в ясность.из ясности — в смерть.из смерти — в слово.
о эта вечерняя лёгкость к сердце! о подлинность счастья! о поправимость!
полночь било.
било наотмашь.
уж.замуж.невтерпёж- исключения
в добрый ли час — не знаю.
но бог, если и не спит за нас,
то, по крайней мере, даёт нам иногда возможность ошибиться маршрутом.
всё на свете должно происходить быстро и правильно, чтобы сумел загородиться человек, чтобы человек был радостен и собран.