Достоевский
Сонечка была молодой журналисткой. Если быть точнее, то это не журналистика в привычном понимании. Она выходила на связь с духом ушедшего, переживала этот опыт, а все записи передавала своему ассистенту Помазанникову, который редактировал тексты с минимальными корректировками и передавал в издательство. Соня не помнила ничего из разговора с духами и фантомами, помогали восстановить ход интервью аудиозаписи и судорожные записи едва разборчивым почерком на листе бумаги, которые приходилось расшифровывать Помазанникову. «Амнезия— плата за этот дар».— считала Соня.
Закончила журфак МГУ, а затем прошла курсы от всем известного экстрасенса-медиума. Это модное направление, существование которого нельзя было представить ещё пару десятилетий назад, стало настоящим трендом тогда, когда коучинг и программирование на запросы во Вселенную уже потеряли всякий смысл. Все, кто хотел себе что-то наманифистировать, манифистировал, манифистировал, да не наманифистировал.
Соня определила для себя именно такой вектор развития, ведь ниша была востребована. Проработав в издательстве два с половиной года, она уже не знала, о чём писать. На летучке обсуждались повестки, поднимались важные вопросы и собиралась статистка, нужно было брать интервью у давно ушедших актёров, певцов и политиков, но ни одно из интервью не трогало сердца Сонечки и мало чем отличались друг от друга. Трудное детство— жизнь в лишениях— воля к победе— труд— слава— смерть. Тексты стали избитыми, механическими, хотя и собирали большое число подписчиков. Ситуация: творческий тупик.
Тогда Соня под свою ответственность предложила взять интервью у духа Достоевского. Это последняя фигура, с которой ещё «не всё сказано». Кроме того....Сонечку, помимо имени главного лучика в романе «Преступление и наказание» Мармеладовой и имени дочери Достоевского, скончавшейся в три месяца, роднило ещё одно— оба страдали припадками эпилепсии, или, как говорят в простонародье, «кондрашкой с ветерком».
— Вздор и глупость.- вот что сказал на это главный редактор.— Но за эту смелость я тебя и ценю. Дерзай! Срок две недели.
Не спав всю ночь, она тревожилась и составляла список вопросов, которые она задаст Фёдору Михайловичу.
«Что послужило отправной точкой вашего пути в литературе? Были ли конкретные события или люди, которые особенно повлияли на ваше решение стать писателем?»— да, пожалуй с него стоит начать. А как ещё? Конечно же про писательский труд.
«В ваших произведениях часто звучит тема страдания. Считаете ли вы страдание необходимым условием духовного пробуждения человека?» По поводу этого вопроса она сомневалась, ведь, безусловно, это всем понятно, что тема грехопадения и искупления греха через страдание— лейтмотив Фёдора. Но, может, гость раскроется как-то иначе.
«Вы прошли через каторгу и смертный приговор, заменённый в последний момент. Как этот опыт изменил ваши взгляды на жизнь, свободу и прощение?»— да, это нужно оставить. Так думала Соня, перечитывая и корректируя в своём блокнотике записи.
Ей столько всего хотелось спросить, потому что Соня перечитала всего Достоевского, даже защищала по нему дипломную работу. Но в этих вопросах не было таких, которые могли бы раскрыть саму личность, а не просто «оживить» страницы его дневников. Как много и как мало на самом деле мы о нём знаем...Тогда Соня решила импровизировать.
Соня начала готовиться к ритуалу. Она знала, что дело тут не в магии, что всё дело в правильной сонастройке, а «магические атрибуты» лишь дополняют атмосферу. Она накрыла покрывалом большой книжный шкаф, диван, кресло, занавесила зеркала, оставила только стол, покрытый чёрной бархатной скатертью, которая служила «экраном», стул, свечу и предметы, связанные с Достоевским: первое издание «Преступления и наказания», перо, лист с автографом (копия). Проветрила помещение, зажгла ладан: его дым, по её убеждению, создаёт «мостик» между мирами.
За три дня до выхода в астрал она перечитала письма Достоевского к Анне Григорьевне, чтобы «настроиться на его волну», а сегодня надела чёрное платье без украшений— так ей было проще отключиться от внешнего.
Соня села за стол, зажгла свечу, закрыла глаза и произнесла тихо, но твёрдо:
«Фёдор Михайлович Достоевский, я, София, приглашаю вас в это пространство. Я уважаю ваш труд и вашу душу. Если вы слышите меня — дайте знак».
Пустота: шум в ушах, лишь собственные мысли, которые мешали концентрироваться. Требовалось некоторое время.
Соня молчала, закрыв глаза.
«Надо любить жизнь ...., чем смысл ....».— в сознании Сони эхом звучали обрывки цитат Фёдора Михайловича.
«Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный ... всего человечества»— ещё одна цитата, частично всплывшая в мыслях.
Через минуту свеча дрогнула, пламя стало выше и приобрело синий оттенок у основания. Соня почувствовала лёгкий холодок в затылке.
Она взяла перо и положила на лист, затем спросила:
«Вы здесь?»
Перо слегка дрогнуло, потом медленно сдвинулось вправо, как будто невидимая рука подтолкнула его.
Соня ощущала, как слова «звучат» у неё в голове, хотя губы не двигались. Дух приходил через образы (перед глазами вспыхивали сцены: каторжный барак, письменный стол, кружки, покрытые тёмным маслянистым налётом от заварки, карты, лицо Анны Григорьевны, её платье на пуговках с длинными рукавами и белым воротничком).
«Человек есть существо, ко всему ..., и, я думаю, это самое ...».
«Фёдор, Вы готовы со мной поговорить?»— пыталась установить контакт Соня. Она ощутила мелкую дрожь, всё же она не была уверена, что сеанс вообще состоится.
Задав вопрос, она перестала «вызывать» и начала «слушать». Появилось ощущение тесноты, как будто комната уменьшилась.
«Готов, хоть и тяжело. Страдание — не цель, а молот, который разбивает скорлупу самолюбия. Но без любви оно убивает».— дождалась ответа журналистка.— «Я слышу шёпот ваших мыслей. Вы, Соня, как свечи в темноте».
«Я буду с Вами говорить, пока говорит свеча. Все Ваши слова я передам в печать.»
«Коли угодно.»— спокойным твёрдым голосом говорил Фёдор.
Сознание Сони покинуло разум, та провалилась в трансовое состояние.
***
Когда фитиль начал издавать характерные трески, что говорило о догорании свечи, Соня очнулась и поблагодарила дух Достоевского:
«Спасибо, Фёдор Михайлович. Я сохраню ваш голос»— произнесла она уже будто для себя, слова рухнули будто камешек в гулкий глубокий колодец.
***
Через две недели вышло интервью. Соня после всего сеанса передала записи в издательство. Она испытывала смешанные чувства: стыд, непонимание, радость, снова стыд. Это почти сделка: переживание за знание. Текст готов, в логике вопросов она не сомневалась, но почти весь эмпирический опыт был стёрт и Соня ощущала пустоту, которая её не покидала. Она открыла почту, заварив крепкий чёрный кофе, перешла по ссылке на пост издательского агентства и принялась читать заново. Словно в первый раз.
***
Журналистка-медиум Соня:
Что послужило отправной точкой вашего пути в литературе?Были ли конкретные события или люди, которые особенно повлияли на ваше решение стать писателем?
Дух Фёдора Михайловича:
Ещё в отрочестве я ощутил неутолимую жажду слова. Отец мой, человек строгий и набожный, внушал мне уважение к книге; мать читала Евангелие. Но истинным потрясением стали Гоголь и Пушкин. Когда я прочёл „Шинель“, я понял: литература может вскрывать боль маленького человека, делать её видимой. А Пушкин… в нём была гармония, которой мне всегда недоставало. Я хотел писать так, чтобы читатель чувствовал биение сердца за строками.
Журналистка-медиум Соня:
Расскажите подробнее об отношении к Александру Сергеевичу?
Дух Фёдора Михайловича:
Вы знаете, когда матери не стало, я переживал и почти не помнил себя от горя, что сказалось и на творчестве. А когда не стало Пушкина, для меня это было почти сопоставимо с её смертью. Я носил двойной траур.
Журналистка-медиум Соня:
Мне жаль, разделяю боль Вашей утраты так же, как и разделяю Ваши страдания. Могу заметить,в произведениях часто звучит тема страдания. Считаете ли вы страдание необходимым условием духовного пробуждения человека?
Дух Фёдора Михайловича:
Да, страдание есть крест, но и путь. Без боли душа спит. Посмотрите на Раскольникова: лишь через муки он приходит к покаянию. Страдание как огонь, который сжигает ложь и оставляет чистое золото. Но я не проповедую страдание как цель; я говорю, что через него человек может обрести себя, если не ожесточится
Журналистка-медиум Соня:
Как вы относитесь к идее «прекрасного человека»? Верите ли, что в каждом есть искра добра, даже в самом падшем?
Дух Фёдора Михайловича:
Я верю в образ Христов в каждом. Даже в Свидригайлове есть проблески милости. Человек есть поле битвы Бога и дьявола, но в этой борьбе сама возможность добра доказывает его присутствие. Моя задача — показать, как даже в падении светится искра: улыбка ребёнка, случайный жест сострадания. В этом — надежда.
Журналистка-медиум Соня:
Вы прошли через каторгу и смертный приговор, заменённый в последний момент. Как этот опыт изменил ваши взгляды на жизнь, свободу и прощение?
Дух Фёдора Михайловича:
Семёнцево, эти четыре года… Там я узнал народ. Не книжный, не идеализированный, а живого русского мужика — с его верой, грубостью, мудростью. Я понял: без народа, без его веры я ничто. Смертный приговор… В те минуты на плацу я ощутил, что жизнь -дар, который ты не властен отнять даже у себя. Это было не просто испытание; это было крещение огнём. А ведь знаете, я тогда почти лишился рассудка. Это было похоже....на...падучую. Я зачем-то начал говорить на французском приговорённому, что стоял рядом со мной: «как же хорошо, сегодня вечером будем с господом вместе».
И тут благословенное «все помилованы».
Журналистка-медиум Соня:
Не могу представить, через что Вам пришлось пройти.
Дух Достоевского:
Можете, можете...У нас с Вами в некотором роде общий недуг. Чтобы восполнить отсутствие матери, я будто наполнял пустоту, которая воцарилась с её уходом. Разыгрывал сценки, отвечал её репликами, комментировал свои действия от её лица. Все мы дети...одинокие дети...
Журналистка-медиум Соня:
В «Братьях Карамазовых» вы пишете о «слезинке ребёнка». Можно ли оправдать страдания невинных ради высшей цели — или это всегда недопустимо?
Дух Фёдора Михайловича:
Никакая высшая цель не стоит слёз невинного. Если для счастья миллионов нужно пожертвовать одним это не счастье, а дьявольский расчёт. В „Братьях Карамазовых“ Иван бросает Богу этот вопрос как камень. И мой ответ в Алеше: любовь к конкретному человеку, помощь здесь и сейчас. Глобальные проекты спасения мира без любви к ближнему — пусты.
Журналистка-медиум Соня:
Как вы видите роль писателя в обществе: быть зеркалом реальности, проповедником, исследователем души или чем-то иным?
Дух Фёдора Михайловича:
Писатель — не судья и не проповедник в рясе. Он — свидетель. Он должен слушать душу человека, даже грешную, и говорить: „Я вижу тебя. Ты не один“. Моя цель не давать ответы, а ставить вопросы так, чтобы читатель заглянул в свою тьму и увидел там свет. Литература есть исповедь, общая для всех.
Журналистка-медиум Соня:
Вы много писали о Петербурге. Что для вас этот город: фон для действия или самостоятельный персонаж ваших романов?
Дух Фёдора Михайловича:
Петербург — город-призрак, город-символ. Его серые дожди, его узкие улицы, его дворы-колодцы не фон, а среда, где душа сжимается от тоски и одиночества. В нём есть что-то пророческое: он как будто говорит: „Здесь ты один на один с собой“. Но в этой пустоте рождается крик о смысле. Мой Петербург... пространство поиска Бога. Я родился в Москве, но Петербург— место, где я обрёл себя как творца.
Журналистка-медиум Соня:
В ваших дневниках встречаются размышления о России и её пути. Как вы считаете, в чём особая миссия русского народа?
Дух Фёдора Михайловича:
Россия не в границах, не в силе, а в её способности сострадать. Мы народ, который может соединить разум и веру, закон и милосердие. Наша миссия не завоёвывать, а свидетельствовать: есть иная жизнь, где правда выше выгоды, а любовь сильнее ненависти. Но для этого мы должны сначала очиститься сами.
Журналистка-медиум Соня:
Вы были глубоко верующим человеком. Как вера помогала вам в творчестве и в тяжёлые минуты жизни?
Дух Фёдора Михайловича:
Без веры я бы не смог писать. Вера давала мне силу смотреть в бездну и не падать. Когда я работал над „Карамазовыми“, я молился перед каждой страницей. Евангелие есть мой компас. Оно учит: даже в самой тёмной ночи есть звезда. И если мой герой находит путь, то лишь потому, что я верю: путь есть для каждого.
Журналистка-медиум Соня:
Лудомания— болезнь 21 века. Её даже внесли в международную классификацию болезней. Как Вы бы описали этот опыт, Вы ведь знаете о азарте не понаслышке.
Дух Фёдора Михайловича:
Ах, вы, разумеется, про «Игрока»… Знаете ли вы, как он был написан? За три тысячи рублей — да, буквально за них. Чистое рабство, не договор. Стелловский подал мне год — год! — чтобы я выбрался из долгов, а сам тем временем ждал, когда я оступлюсь.
Одиннадцать месяцев исчезли, как дым: я был поглощён «Преступлением и наказанием», болен, измотан, без гроша. И вот тогда появилась Анна Григорьевна — ангел, не иначе. Со стенографией, с терпением, с верой. За месяц мы вырвали «Игрока» из времени, будто из огня.
И что же? Когда рукопись была готова — Стелловский исчез. Спрятался, мерзавец, лишь бы я не успел сдать роман и он мог забрать всё, по договору. Гадость… подлость редкая. Но, знаете, и это пошло в литературу.
Журналистка-медиум Соня:
Тогда я задам последний вопрос. Каким вы видите будущее поколение, которое будет жить в 2026 году?
Дух Фёдора Михайловича:
Я не провидец, но скажу так: если люди 2026 года забудут, что они прежде всего люди, а не „пользователи“ или „потребители“, они потеряют себя. Технологии могут стать и тюрьмой, и лестницей...не в небо, конечно (писатель усмехнулся) всё зависит от сердца. Я вижу надежду в тех, кто умеет слушать тишину, кто плачет над чужой болью, кто ищет не удобства, но правды. Если они сохранят способность любить и каяться, если не побоятся задать себе вопрос: „А что я сделал для ближнего?“—тогда у них будет будущее. Иначе пустота».
***
—Иначе пустота.- повторила слова Соня вслух, дочитав интервью до конца.
Материал будто был чужим. Два вопроса были спланированы заранее, а остальное сплошная импровизация. Только первые два вопроса были заданы для читателя, а остальные Соня задавала для себя. Какой-то бессознательный мыслительный поток. По интонации и построению они были совсем чужие. Ей стало неловко, будто подглядывала за собой в момент, который был не предназначен для публикации на всеобщее обозрение. В груди возникла та самая тяжесть, знакомая и безымянная одновременно, как будто текст знал её лучше, чем она сама о себе.
В этот момент ей стало ясно, что так называемая амнезия— это не плата за откровение, а защита.