Давай до конечной

Ресторан в южном Мумбаи только открывался, когда Каджол впорхнула в прохладный зал. Маниш уже ждал её за их любимым столиком.

— Кадж! — Маниш вскочил, чтобы обнять её, и тут же замер, пристально вглядываясь в её лицо. — Ого... подожди. Не садись. Дай мне секунду.

— Ну что ты там высматриваешь, кудесник? — фыркнула она, усаживаясь и притягивая к себе меню. — Я умираю от голода. Ночью был только бирьяни, и я готова съесть всё!

Маниш сел напротив, не сводя с неё глаз.

— Ты светишься так, будто внутри тебя включили прожектор. Боюсь, мои сари просто сгорят на тебе!

— Ой, да перестань! Просто отлично выспалась, только и всего.

Маниш лишь понимающе улыбнулся. Он знал её слишком долго, чтобы верить в версию про «просто выспалась». Этот мягкий внутренний свет, исходящий от неё сегодня, был ему слишком знаком. И он точно знал, чьё присутствие оставило этот след.

— Ладно, подруга, зачем ты вытащила меня на завтрак в девять утра? Ты же не погоду обсуждать меня позвала. Давай, выкладывай.

Каджол рассмеялась, заказывая огромный завтрак: омлет с чили, тосты с арахисовым маслом и самый крепкий кофе. Как только официант отошел, она подалась вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота:

— Раскусил! Слушай, Маниш, у нас намечаются два выхода. С Шахом. И мне нужно... мне нужно что-то...

— ...с эффектом «вау!» — закончил за неё друг.

— Дааа! — Каджол сверкнула глазами. — Но не просто «вау»! Маниш, мне нужно, чтобы эти наряды были как... наши истории! Чтобы он посмотрел на меня и...

— Помер!

— Маниш! — стукнула она его.

— Ладно, ладно! — со смехом потер плечо он. — Никаких летальных исходов. Давай, выкладывай подробности, моя Королева. Что ты хочешь?

Профессиональный азарт мгновенно взял верх.

— Первый выход, — начала она, очерчивая руками в воздухе силуэт. — Я хочу современную версию Анджали. Помнишь то чёрное сари в лагере?

— То самое, которое я еле заставил тебя надеть?

— Не сари! А те ужасно тяжёлые украшения, которые ты вечно на меня цеплял!

— Сама ты ужасная! — отмахнулся он. — Ладно, значит: чёрное кружево, тончайший шифон. «Лагерная Анджали» тридцать лет спустя. Сделаем скрытую фиксацию на плече и декор.

— Но! — она подняла палец. — Будь прагматичен. Мы будем танцевать. Ты же его знаешь: он не даст мне просто стоять красиво. Мне нужно, чтобы всё сидело как влитое. Никаких тяжёлых камней. Ткань должна струиться, когда мы будем кружиться.

Маниш уже вовсю чертил в своём блокноте — его рука летала по бумаге, подхватывая ритм её слов.

— Принято. Второй?

— А второй... он должен быть про «дом». Про тот самый перрон, про бесконечные горчичные поля...

Маниш мягко улыбнулся. Ему не нужно было объяснять дальше. Он прекрасно понимал: для неё это были не просто наряды, а визуальные письма, адресованные одному человеку.

— Симран. Наша золотая классика. Значит, нужен изумрудный. Шёлк, классическая лехенга — но такая, которая будет выглядеть вне времени. Добавим тончайшее золото, как блики солнца на пшенице.

— Да, — выдохнула Каджол, и на её лице отразилась такая нежность, что Маниш на секунду перестал рисовать. — И нужно немного утеплить его, на случай если в Лондоне будет холодно.

Они просидели в кафе почти полтора часа. Каджол, расправившись с завтраком, с наслаждением допивала кофе, пока Маниш делал последние наброски.

Внезапно телефон на столе коротко завибрировал. Она мельком взглянула на экран — лицо сразу озарила нежная улыбка.

«Чем занимается моя Сеньорита? Для справки: твой ворчливый старик уже скучает».

Каджол невольно прикусила губу, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она быстро набрала ответ:

«Сижу с Манишем, но всё ещё чувствую вкус твоего утреннего кофе на губах».

Ответ пришёл почти мгновенно — и она невольно задержала дыхание:

«Всего лишь кофе? Нееет! Скинь геолокацию, вылетаю прямо сейчас, чтобы исправить это недоразумение!»

Каджол не выдержала и звонко рассмеялась, привлекая внимание соседних столиков. Покачала головой, глядя в экран, и убрала телефон в сумочку.

Маниш отложил карандаш и внимательно посмотрел на неё, хитро прищурившись:

— Наш Великий и Ужасный? Судя по твоему лицу, он там либо стихи пишет, либо уже в пути.

Каджол только улыбнулась, пряча смущение за чашкой кофе.

— Скажи ему, что его костюм на мне. Мы сделаем всё, как обычно. Я не доверю его образ никому другому — он может надеть простую чёрную рубашку и просто затмить мой труд, а я хочу, чтобы картинка была безупречной! Вы должны выглядеть как единое целое.

Каджол благодарно кивнула.

— Спасибо, дорогой! — она потянулась и поцеловала его в щёку. — Я знала, что могу на тебя положиться!

— Так, а теперь наша традиция, — Маниш достал телефон. — Нельзя просто так разойтись и не оставить след в истории!

Они привычно склонили головы друг к другу. Каджол задорно сощурилась, а Маниш принял свой безупречный «дизайнерский» вид. Вспышка зафиксировала момент — искренний, тёплый, пропитанный годами дружбы.

Маниш проводил её до выхода. Мумбайский воздух, уже тяжёлый от дневного зноя, встретил их шумом дорог и криками торговцев. Он открыл перед ней дверцу автомобиля, дождавшись, пока она устроится.

— Я пришлю эскизы, как только будут готовы.

Попрощавшись с другом, Каджол плавно тронулась, вливаясь в поток Мумбаи. Она откинулась на мягкое сиденье, наслаждаясь прохладой кондиционера. На мгновение закрыла глаза — и тут же почувствовала знакомую вибрацию.

Достав телефон, увидела новое сообщение от Шахрукха, тихо рассмеялась и нажала вызов. Через секунду салон наполнился гудками, а на экране автомобиля загорелось:

«Доктор Кхан»

— Каджол джи...

* * *

На часах было за полночь. Весь город уже погружался в сон, но в танцевальном зале ритмичные биты старых хитов в сотый раз разрывали тишину. Шахрукх был в своем репертуаре: черные тренировочные штаны, растянутая футболка и промокшая насквозь повязка на голове. Он был воплощением сосредоточенности. Каджол, в удобных леггинсах и свободной майке, смеялась, пытаясь отдышаться после очередной связки.

Молодой хореограф завороженно наблюдал за ними, боясь лишний раз вздохнуть. Для него, как и для миллионов других, они были не просто актерами, а почти небожителями. Видеть Шахрукха и Каджол вот так — на расстоянии вытянутой руки, всё так же искрящих той самой легендарной магией, — казалось невероятным.

Радж и Симран, Рахул и Анджали; люди, на чьих фильмах он вырос, были прямо перед ним. И эта их «химия», о которой десятилетиями слагали легенды, в жизни оказалась еще мощнее, чем на экране.

Каджол покорно повторяла за Шахрукхом один и тот же поворот уже в пятый раз, позволяя ему оттачивать техническое совершенство, просто потому, что это было нужно ему. Для него танец был математикой, которую нужно довести до идеала тяжелым трудом.

Каджол же танцевала исключительно интуицией и эмоциями. Ей не нужны были счета и отметки на полу — она просто чувствовала ритм, чувствовала настроение и, самое главное, чувствовала его.

— Вот сейчас идеально! — обрадовался Шахрукх, уходя в быстрый разворот. — А теперь перехват и...

— Кхан, побойся бога! — она привалилась к стене, вытирая лицо краем майки. — Мы прогнали финал десять раз. Зрители всё равно будут смотреть на нас, а не на шаги! К чему этот перфекционизм?

— Потому что мы выступаем вместе спустя столько лет! Я хочу, чтобы все было идеально! — отозвался он, встречаясь горящими глазами с её в зеркале. — Давай еще раз с момента поворота.

Каджол издала какой-то неопределенный звук — смесь вздоха и ворчания — но послушно отлепилась от стены.  Шахрукх протянул руку, и она привычно вложила свою ладонь в его. Они начали движение под «Suraj Hua Maddham». Сначала медленно, плавно. Поворот, шаг, еще один... Перешли к новой, более динамичной части.

— ...И-раз, и-два... поворот! — разлетелся по залу голос молодого хореографа.

Музыка ускорилась, сменившись зажигательным «Ladki Badi Anjaan Hai». На середине очередного перехода Каджол резко остановилась, уперев руки в бока.

— Кхан, если я еще раз услышу этот механический счет «и-раз», я клянусь — я начну кусаться! И первым пострадает этот несчастный парень с секундомером! — она демонстративно надула губы и отвернулась к зеркалу, всем своим видом показывая масштаб надвигающейся катастрофы.

Хореограф, застигнутый врасплох этой бурей, мгновенно выключил пульт и замер.  Шахрукх с хрипловатым смешком подошел к ней со спины и мягко обнял за талию, притягивая к себе. Наклонившись к самому её уху, коротко и нежно чмокнул бурчащую Каджол в раскрасневшуюся щеку, мгновенно сбивая весь её протестный пыл.

Не выпуская её из объятий, обратился к хореографу:

— Сэм, спасибо, дальше мы сами.

Молодой постановщик замялся, неуверенно прижимая к груди планшет:

— Но сэр...

— Дальше мы сами, — безапелляционно повторил он. — Она всё равно никого, кроме меня, не слушает. Да и меня слушает через раз. Иди отдыхать, мы справимся.

Хореографу оставалось только подчиниться.

— «Слушает через раз»?! — возмущенно воскликнула Каджол. — Кхан, ты должен быть благодарен, что я вообще пришла сюда в такое время!

— А разве нет? — он развернул её в своих руках, лукаво прищурившись. — Давай, детка, с точки, где мы расходимся. Мне не нравится, как у нас ложится шаг на счет «семь». Нужно проработать тайминг.

Шахрукх дотянулся до пульта, и зал снова наполнился энергичными битами. Каджол задорно вскинула подбородок, принимая вызов. Вся её недавняя усталость тут же испарилась, сменившись тем самым драйвом, который когда-то сделал их дуэт легендарным.

Они начали связку — быстро, четко, инстинктивно подстраиваясь под движения друг друга. Каджол закружилась, отдаваясь эмоциям и собственному смеху, её майка взметнулась в воздухе, а движения стали совсем легкими, невесомыми.

Всё шло безупречно, они уже выходили на финишную прямую. Шахрукх должен был перехватить её за талию в эффектном финальном повороте, но в самый последний момент, когда он резко перенес вес, его кроссовка предательски поехала по натертому паркету.

Пытаясь удержать равновесие и при этом не выпустить Каджол, чтобы она не ударилась, он просто потянул её на себя, теряя опору. Секунда — и они оба завалились на пол. Грохот падения тут же сменился тишиной, а затем их одновременным, безудержным смехом.

— Ну что, перфекционист? — выдавила Каджол сквозь смех, пытаясь приподняться на локтях, но Шах лишь сильнее прижал её к себе, не давая сбежать. — Что ты там говорил про мышечную память... Если ты имел в виду память моей попы, бьющейся из-за тебя о жесткий паркет, то тут ты попал в самую точку, Кхан!

Шахрукх запрокинул голову и расхохотался так громко, что эхо разлетелось по всему огромному залу.

— Зато это было эффектно, — выдохнул он, постепенно успокаиваясь и вытирая слезу. — Спорим, зрители в Ахмедабаде оценят такой финал?

— Ага, конечно, — фыркнула она, глядя на него сверху вниз, сдувая со лба прилипшие волосы.

Шахрукх медленно поднял руку и осторожно убрал с её лица выбившиеся из пучка пряди волос. Его пальцы задержались на её щеке, нежно поглаживая кожу. Он не спешил подниматься. Откинув голову на прохладный пол, смотрел на неё — растрепанную и совершенно прекрасную в этом хаосе.

— Всё равно было красиво, — тихо сказал он, и в его голосе уже не было ни капли иронии. — Ты до сих пор кружишься так, будто под тобой не пол, а облака.

Каджол на секунду замерла, чувствуя, как его сердце бьется под её ладонью — быстро, ритмично.

— И приземляюсь я всегда одинаково. Прямо на пол! Из-за тебя!

— Это лучшее место для приземления во всей Индии, — он улыбнулся, и на его щеках появились те самые ямочки. — Полежим так еще минуту? Мое колено что-то не оценило нашей поддержки.

— Шах! — Каджол мгновенно отбросила всякую дурашливость. Она торопливо, но стараясь не сделать ему больнее, скатилась с него. Смех моментально уступил место привычной тревоге за него.

Шахрукх тихо шикнул сквозь зубы и с трудом принял сидячее положение. Он вытянул ногу, с силой потирая колено, старая травма которого снова дала о себе знать неприятным прострелом.

Каджол придвинулась вплотную к нему. Ее руки мягко отодвинули его ладони, перехватывая инициативу и начали нежно, со знанием дела разминать зажатые мышцы вокруг сустава, снимая спазм.

— Говорила же я тебе, — с фирменной, ворчливой интонацией «мамочки» начала она, не отрывая взгляда от его ноги. — Ты не даешь себе восстанавливаться. Летаешь с площадки на площадку, репетируешь до глубокой ночи.

— Все нормально, Кадж, просто неудачно перенес вес... — попытался отмахнуться он.

— Помолчи, — она строго зыркнула на него из-под ресниц, продолжая массировать ногу. — Пообещай мне, что во время выступления на сцене ты не будешь геройствовать. Никаких резких прыжков, никаких выпадов ради красивой картинки. Иначе я сама тебя добью, клянусь!

Шахрукх слабо улыбнулся, глядя на ее склоненную голову.

— Обещаю, — мягко сказал он.

Убедившись, что спазм прошел, Каджол убрала руки, глубоко выдохнула и вдруг просто откинулась назад, ложась спиной на паркет. Она раскинула руки в стороны и закрыла глаза. Шахрукх опустился на пол рядом с ней, так что они оказались «голова к голове».

Из колонок тихим фоном всё еще лились их мелодии.

— Знаешь, — тихо заговорила она, не открывая глаз, — сейчас, пока мы кружились... меня вдруг так накрыло. Унеслась мыслями прямо на съемки «Всё в жизни бывает». Как будто и не было всех этих лет. Те же шаги, та же музыка, ты так же считаешь такты...

Он повернул голову, глядя на неё.

— Я чувствовал то же самое. В какой-то момент я даже ждал, что сейчас в дверях появятся Каран с Фарой и начнут кричать, что мы опять ничего не выучили и только валяем дурака.

Каджол усмехнулась, вспомнив те перепалки, когда они с Шахрукхом всегда вставали на защиту друг друга, готовые сцепиться с кем угодно: если кто-то из режиссеров или хореографов осмеливался критиковать одного, второй выпускал когти еще быстрее. В индустрии все знали: спорить с ними по отдельности было трудно, но когда они стояли плечом к плечу, лучше было просто отойти в сторону.

— Я давно уже не тот мальчик из девяностых, — негромко произнес он, и в его голосе проскользнула та самая привычная, слегка грустная ирония. — Тот мальчик мог прыгать с поездов и танцевать сутками, даже не зная, где у него находятся суставы. А этот... — он коротко усмехнулся, глядя в потолок. — Этот — просто коллекция старых травм, титановых болтов и упрямства.

— Ммм... болты и упрямство, — Каджол открыла глаза и повернулась к нему. Они были так близко, что она видела каждую морщинку вокруг его глаз — те самые «лучики», которые появлялись, когда он был по-настоящему счастлив. — Мой любимый набор. Хотя в каталоге обещали «романтичного героя», а прислали ворчливого конструктора. Жалобу подавать уже поздно?

Плечи Шахрукха затряслись, и он на мгновение прикрыл глаза рукой, захлебываясь этим коротким, очищающим смехом.

— Поздно, Кадж! — отсмеявшись, выдохнул он. — Срок подачи претензий истек еще в прошлом веке. Теперь этот «набор» — твоя пожизненная собственность. Без права на возврат и обмен.

— Какая досада, — притворно вздохнула она, но на её губах играла самая теплая улыбка в мире. — Придется как-то доживать с тем, что есть. Но знаешь... — она замолчала на секунду, глядя на него. — В этом конструкторе все детали на своих местах. Даже те, что немного скрипят и бубнят.

Смех постепенно затих, оставив после себя приятное послевкусие. Каджол подалась к нему ближе и, зарывшись носом в изгиб его шеи, прошептала:

— Ты всё еще пахнешь тем дождем из беседки...

Шахрукх прикрыл глаза, чувствуя, как её дыхание касается его кожи. Он чувствовал, как её губы едва заметно задели пульсирующую вену на его шее. Пульс под кожей участился, и он ощутил, как внутри него всё растаяло. Весь «Король Кхан» с его амбициями, многотысячными толпами и железной дисциплиной остался где-то там, в другом измерении. Здесь был только мужчина, который много лет страстно любил и желал только одну женщину.

Его рука, до этого неподвижно лежавшая на полу, инстинктивно поднялась и запуталась в её растрепанных волосах, прижимая её к себе еще крепче. Он медленно повернул голову, и в этой тягучей, наэлектризованной полутьме их взгляды столкнулись. В полумраке студии её зеленые глаза казались бесконечными.

Он подался вперед, обхватив лицо Каджол ладонью. Большой палец нежно очертил контур её нижней губы, а в следующую секунду он накрыл её рот своим. Он целовал её глубоко, с какой-то отчаянной потребностью, словно умирал от жажды, а она была единственным источником жизни.

Стоило Шахрукху коснуться её, как вся его хваленая дисциплина, годами выстраиваемая выдержка и умение владеть собой рассыпались в пыль. Каждый раз, касаясь её, он терял голову, проваливаясь в этот ошеломляющий хаос, где не было места ни логике, ни правилам.

Каджол отвечала ему с той же неистовостью, её тело самопроизвольно выгнулось навстречу, требуя большего контакта. Пальцы, скользнувшие под его футболку, впились в кожу на спине, ощущая твердость его мышц и жар, исходящий от каждого участка тела.

В пустом зале, среди теней и затихающей музыки, они просто тонули друг в друге. Когда он оторвался от её губ, им обоим потребовалось несколько секунд, чтобы просто вспомнить, как делать вдох. Их губы были припухшими, дыхание сбивчивым, а в глазах читалось то самое, что не требовало ни слов, ни подтверждений: они всё еще могли довести друг друга до безумия одним касанием.