Давай до конечной

Они устроились прямо на прохладном деревянном настиле террасы. Огромный диван с белоснежными подушками остался пустовать — Каджол, едва они вышли на воздух, скинула мягкие сиденья на пол.

Кофе остывал медленно, оставляя на стенках чашек красивые тёмно-коричневые круги. Шахрукх отставил пустую тарелку и привычным жестом потянулся к пачке. Когда щелкнула зажигалка, Каджол посмотрела на него своим фирменным «осуждающим» взглядом, поджав губы: опять ты за своё, мы же договаривались.

Шах замер с зажженной сигаретой, виновато улыбнувшись. Она еще пару секунд сверлила его взглядом, а потом коротко махнула рукой, словно отгоняя свои претензии вместе с дымом: ладно, сегодня можно.

Он благодарно кивнул и откинулся на основание дивана, спиной чувствуя мягкость подушек. Взглянув на Каджол, невольно залюбовался ею в очередной раз — прикрыв глаза от удовольствия, она сделала маленький глоток кофе. Лунный свет серебрил ее волосы.

— Кадж, — тихо начал он.

— Мммм, — отозвалась она, но глаза не открыла, продолжая находиться почти в медитативном состоянии.

— ... а если бы ты строила дом для себя... совсем для себя. Какой бы он был?

Каджол опустила чашку на колени. Шумный, суетливый Мумбаи остался где-то далеко за спиной, и здесь, под шум океана, ответ прозвучал почти как исповедь:

— Я бы убежала. Совсем. От всего этого... — обвела свободной рукой террасу, а потом указала в сторону невидимого в темноте города. — От миллионов глаз, от этих вечных вспышек камер, от машин, от телефонов. Просто исчезла бы. Уехала бы куда-нибудь в горы. В Гималаи или Нилгири. Туда, где никто не знает моего имени, а если и знает, то им просто всё равно. Нашла бы там заброшенный дом и поселилась в нём.

Закрыла глаза и мечтательно улыбнулась, словно уже видела это место перед собой.

— Знаешь, я бы никогда не стала строить с нуля. Я бы хотела что-то такое... чтобы своими руками... нет, не своими, но чтобы участвовать. Чтобы сохранить. Мне всегда хотелось сохранить что-то настоящее. Какую-нибудь заброшенную резиденцию, старинную хавели или колониальный особняк. С высокими потолками, каменными стенами и скрипучими деревянными лестницами. Чтобы стены помнили смех, слёзы, ссоры и примирения. Чтобы пол скрипел под ногами и рассказывал, кто здесь ходил раньше. Чтобы у каждой трещинки на подоконнике была своя тайна.

Она распахнула глаза и посмотрела на него с неожиданной серьезностью.

— Именно поэтому я так гордилась тобой, когда ты купил «Маннат». Все вокруг твердили, что его нужно снести и построить современный небоскреб, а ты сохранил его. Ты спас его душу. Это дорогого стоит.

Шахрукх молча кивнул, тронутый ее словами. Он наблюдал за ней, не отрывая взгляда, боясь разрушить ту хрупкую магию, которую она сейчас ткала из слов.

Каджол откинула голову чуть назад, и голос её стал тише, почти шёпотом.

— А вокруг дома — только огромные, древние деревья... — продолжила она, слегка покачиваясь в такт своим мыслям. — И воздух. Знаешь, такой чистый, что с непривычки кружится голова. Небо там совсем другое, не такое, как в Мумбаи. Черное-черное, и звезды огромные, словно их можно задеть рукой. Я бы сидела на веранде, завернувшись в шаль, и просто слушала тишину.

Каджол обхватила чашку обеими руками, согревая ладони. Медленно сделала глоток, смакуя вкус терпкого напитка.

— В моем доме обязательно была бы молитвенная комната... — её голос стал еще мягче, задумчивее. — Но не совсем обычная. Я бы хотела, чтобы там дышала история разных религий. Чтобы в одном углу горела дия перед мурти Ганеши, пахло сандалом и жасмином... а в другом — сквозь резную джали падал бы узорчатый свет, как в старых суфийских даргах.

Шахрукх почувствовал, как к горлу подкатил щемящий ком. Он медленно выпустил дым в сторону, боясь даже лишним движением спугнуть её откровение.

— Место абсолютного мира, где Бог просто един, — тихо подытожила она. — Мне всегда нравилось, как в нашей Индии переплетаются разные веры. В этом есть что-то очень древнее... и очень правильное.

Она снова посмотрела на него. В её взгляде зажегся тот самый знакомый огонь.

— Знаешь, когда я играла Савитрибай... я часами сидела в библиотеке. Читала её письма, стихи, носила эти тяжелые сари, ходила по холодным каменным полам... — Каджол чуть повела плечами, словно заново проживая эти ощущения.

— И я физически чувствовала связь с нашим прошлым. Всё время думала о том, сколько нерассказанных историй спрятано в этих старых стенах. Сколько людей жили, боролись, мечтали... а мы почти забыли их имена! Я тогда поняла, что очень хочу рассказывать такие истории. Чтобы мы все помнили: мир меняли люди, у которых порой не было ничего, кроме веры и упрямства.

Она перевела дыхание, стряхивая с себя легкую меланхолию, и уголки её губ снова дернулись в улыбке.

— А ещё... у меня обязательно была бы огромная комната для танца.

Шахрукх тихо рассмеялся, подхватывая смену её настроения.

— Что?!

— Я просто представляю, как ты танцуешь посреди гор.

— А почему нет? — фыркнула Каджол. — Я бы включала музыку на полную громкость и просто танцевала до изнеможения, выплескивая всё, что накопилось внутри. –  раскинула руки, показывая это самое освобождение. — О, поверь, мне бы нашлось там чем заняться!

Она замолчала. Только ветер с океана играл с распущенными волосами. Шахрукх смотрел на нее сквозь дым. Рядом с ней всегда было так — вся шелуха осыпалась, оставляя только самое настоящее.

— И, конечно, у меня была бы библиотека моей мечты! От пола до потолка. С лестницами на колесиках. Там были бы старинные книги, редкие издания с потрёпанными страницами, с чьими-то пометками на полях. Я бы сидела там часами, — она улыбнулась сама себе.

Шахрукх затушил сигарету о край мраморной пепельницы и спросил, пряча за мягкой улыбкой внезапную уязвимость:

— И в этом твоем прекрасном горном убежище... — его голос прозвучал с легкой, нарочитой хрипотцой, — среди всего этого прекрасного разнообразия... нашлось бы там место для одного ворчливого актера, который слишком много курит и вечно забывает радоваться жизни?

Каджол посмотрела на него с прищуром, в котором смешались ирония, дерзость и нежность — та самая смесь, перед которой он всегда был безоружен. Сделала последний глоток кофе, отставила чашку и, чуть подавшись вперед, коснулась кончиком пальца его носа.

— Вообще-то, я планировала сбежать от всех, включая тебя, Кхан, — фыркнула с показной надменностью. Но тут же её губы растянулись в теплой улыбке, а глаза заблестели в лунном свете. — Но должен же кто-то таскать для меня эти тяжелые старинные книги по лестницам. Да и потом...

Шахрукх усмехнулся.

— То есть я официально назначен обслуживающим персоналом?

Она лениво пожала плечами.

— ... и только при одном условии, — мягко провела ладонью по его щеке, задерживая пальцы на линии скулы. — Ты будешь молчать, когда я танцую. Не снимать на телефон, не комментировать, не устраивать овации. Просто сидеть и смотреть.

А потом... варить мне кофе по утрам. И рассказывать истории. Как сегодня. И если будешь очень хорошо себя вести... — она наклонилась ближе, голос стал заговорческим, — я, может быть, даже разрешу тебе иногда класть голову мне на колени, пока я читаю. Но только иногда. Не привыкай.

Шахрукх тихо засмеялся.

— Договорились, сеньорита. Я буду самым тихим жильцом в твоём старом доме, — перехватил её руку и благодарн прижался губами к центру ладони. Затем, не выпуская её, бережно опустил на свое колено и накрыл свободной рукой, задумчиво глядя в темноту.

— Знаешь, — его голос стал еще тише, сливаясь с шумом воды, — когда ты заговорила про огромные древние деревья вокруг твоего дома... я вспомнил одну старую легенду. Я слышал её очень давно, на съемках где-то на севере, в предгорьях.

Каджол чуть склонила голову, не сводя с него глаз. Она любила, когда он так говорил — забывая о камерах, о своем статусе Короля Болливуда, становясь просто Шахрукхом, человеком с глубокой, порой необъятной душой.

— Местные старики верят, что глубоко в лесах растут священные деревья баньян и пипал. Иногда семена падают по разные стороны глубокого ущелья. Деревья прорастают, тянутся к небу. Над землей их разделяет пропасть. Ветры гнут их ветви, дожди хлещут по кронам, и кажется, что они обречены на абсолютное одиночество, каждый на своем краю обрыва.

Он медленно провел большим пальцем по тыльной стороне её ладони, словно вычерчивая невидимые узоры.

Каджол слушала, затаив дыхание. Легенда отозвалась в ней так глубоко, что на мгновение ей показалось, будто она забыла, как дышать. Вся её привычная броня из шуток и иронии осыпалась мелкой пылью. Она переплела свои пальцы с его.

— Но это лишь то, что видят люди. А под землей их корни годами тянутся друг к другу. Они пробивают камень, ищут влагу, преодолевают бездну и в конце концов сплетаются под дном ущелья так крепко, что становятся единым целым. Местные говорят: если срубить одно дерево на левом берегу, из коры дерева на правом потечет сок, похожий на слезы, — Шахрукх криво усмехнулся, словно сам смущаясь пафоса этой истории.  — Потому что под землей у них давно одно сердце на двоих. И если одно дерево заболевает, второе начинает отдавать ему часть своей силы.

Поднял глаза на Каджол. В его взгляде было всё то, что копилось между ними последние тридцать лет.

— Какая красивая и... бесконечно грустная сказка, — прошептала она, глядя на их сцепленные руки. А затем подняла на него глаза. — А ты?

Он поднял бровь.

— Что я?

— Какой дом выбрал бы ты?

Шахрукх на секунду задумался, потом тихо усмехнулся. Откинул голову назад, подставляя лицо прохладному бризу, и на несколько долгих секунд воцарилась тишина.

— Я сейчас скажу ужасно банальную вещь. Раньше я думал, что мой дом — это место. Большое, красивое... с воротами, которые все узнают. — Каджол понимающе кивнула — они оба знали, о чём он. — Потом я думал, что дом — это сам Мумбаи. Вся эта его безумная энергия, шум, свет, все эти люди, что приходят ко мне. Но со временем понял одну странную вещь... — он снова посмотрел на неё, и лунный свет высветил в его глазах такую нежность, от которой у Каджол защемило сердце. — Мне не нужны ни дворцы, ни замки, ни старинные хавели в горах. Мой дом — это вообще не стены и не крыша. Не все эти люди...

Шахрукх подался вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Его голос стал совсем тихим. Осторожно, почти невесомо, он коснулся кончиками пальцев её подбородка.

— Мой дом — это место, где пахнет бирьяни в час ночи. Где можно запивать его обжигающим кофе из простой железной турки. Дом — это там, где кто-то может посмотреть на меня и увидеть не Короля Кхана, а обычного человека, закатить глаза и сказать: «Не неси чушь». Мой дом там, где мне не нужно играть, держать спину прямо и прятать свои шрамы.

Каджол смотрела на него, чувствуя, как от его слов по коже разливается невероятное тепло, а к глазам подступают слезы.

— Мне продолжать? — улыбнулся он той самой ямочкой на щеке, которая принадлежала только ей.

Она отрицательно покачала головой, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.

— Так что, если ты решишь сбежать от цивилизации, найти разрушенный колониальный особняк на самом краю земли, где бы он ни находился, хоть в Гималаях... Можешь даже не пытаться спрятаться от меня. Я притащусь следом. Буду носить твои тяжелые книги, зажигать свечи в твоей молитвенной комнате и сидеть в углу, куря и глядя, как ты танцуешь на пустом деревянном полу.

Каджол судорожно выдохнула. В горле стоял ком. Любая другая женщина на её месте сейчас бы разрыдалась, бросившись ему на шею. Но она была Каджол. Она сморгнула влагу с ресниц, шмыгнула носом и, пытаясь удержать ускользающую иронию, хрипло пробормотала:

— Боже, Кхан... Ты невыносимый романтик. Кто вообще пустит тебя в мою священную библиотеку с твоими сигаретами?!

Шахрукх рассмеялся, обнимая её за плечи и притягивая к себе. Она не сопротивлялась. Уютно устроившись в кольце его рук, положила голову ему на грудь, прямо туда, где ровно и спокойно билось его сердце.

— Я буду курить на веранде, обещаю, — прошептал он в её макушку, вдыхая запах её волос. — Но снимать тебя буду все равно.

Теперь уже рассмеялась она. Шахрукх прижал её к себе чуть крепче, наслаждаясь моментом абсолютного единения. Они сидели так некоторое время, просто в объятиях друг друга, пока внезапный грохот не заставил обоих вздрогнуть.

Из глубины дома донесся тяжелый топот, когти зацокали по паркету, и через мгновение на террасу, едва не вынеся стеклянную дверь, вывалился огромный золотистый лабрадор. Он дышал так громко, будто только что пробежал марафон, а его хвост работал с частотой вертолетного винта, выбивая дробь по деревянному настилу.

— О нет, только не ты! — притворно-возмущенно воскликнул Шахрукх, но в его голосе не было ни капли строгости. — Брысь, Шеру! Проваливай!

— Шеру! — воскликнула Каджол, и её лицо осветилось такой радостью, будто она увидела старого друга, которого не встречала вечность. — Иди сюда, мой хороший! Кто тут у нас самый красивый мальчик?

Шеру с разбега рухнул прямо к ней, уткнувшись мокрым носом ей в колени. Каджол, забыв обо всем, радостно рассмеялась, зарываясь обеими руками в его густую золотистую шерсть и что-то ласково нашептывая прямо в висячее ухо.

Шахрукх, чьи руки внезапно опустели, картинно вздохнул и откинул голову на подушки дивана за спиной.

— Поверить не могу, — протянул он с наигранной вселенской скорбью. — Я сижу здесь. Герой нации! Король романтики! И ради кого меня бросают? Ради парня, который ест свои тапочки и пугается собственного отражения в зеркале.

Каджол весело рассмеялась, продолжая ласково теребить пса за ушами.

— Признай, Кхан, у него просто безупречный вкус, — она лукаво взглянула на Шахрукха снизу вверх.

Шеру в ответ на это выдал восторженный, чуть приглушенный «вуф» и попытался облизать её лицо, наваливаясь на неё всем своим тяжелым теплым телом. Шахрукх обреченно вздохнул, глядя на идиллическую картину. Все его красивые слова о древних корнях и вечности рассыпались перед этим рыжим чудовищем.

— Ну всё, это война, — Шах решительно подался вперед, чувствуя, как внутри закипает та самая полушутливая ревность, которая всегда делала их перепалки такими живыми. — Шеру, место! Брысь к морю, там крабы нецелованные. Это моя территория!

Он бесцеремонно отодвинул тяжелую собачью голову от её ног, обхватил Каджол за талию и одним рывком притянул её обратно к себе, перехватывая инициативу.

— Посмотри на меня, — потребовал он, понизив голос. Его лицо оказалось совсем близко. — Никаких собак. Никаких сюсюканий с лабрадорами. Только я! Поняла?

Каджол, всё еще задыхаясь от смеха, закинула руки ему на шею. Её глаза в лунном свете искрились лукавством и дерзким вызовом.

— Ты такой собственник, Кхан. Это просто пес!

— Это прямой конкурент, — совершенно серьезно парировал он. Его взгляд потеплел, скользнув к её губам, пока он медленно сокращал оставшиеся между ними миллиметры. — И я категорически не намерен проигрывать этому рыжему нахалу, который даже не умеет завязывать галстук!

Спасибо всем за комментарии! 🥰 Ваши мысли — это лучший стимул писать больше и чаще. Благодаря вам обновления выходят гораздо быстрее! 📖🔥