Давай до конечной

«Raabta... kuch toh hai tujhse raabta»*

Шахрукх тихо прикрыл дверь в детскую. АбРам наконец уснул, разметавшись на огромной кровати, в обнимку с планшетом, который отец забыл забрать вовремя. В этом доме не было армии помощников — только охрана по периметру и приходящая домработница утром.

Он был полной противоположностью «Маннату». Никаких высоких ворот, осаждаемых толпами, никаких золоченых перил и антикварных статуй. Только стекло, дерево и бетон, вписанные в ландшафт так, чтобы дом почти исчезал на фоне ночного побережья.

Спустился на террасу, выходящую прямо к воде. Здесь, вдали от городской суеты, океан звучал иначе, как-то убаюкивающе. Зажег сигарету, глядя, как вода сливается с темным, почти черным небом. Никто не знал, что он здесь. Даже папарацци потеряли след, карауля Гори и старших детей у другого особняка. Он стал невидимкой. Впервые за все эти годы.

Шорох гравия за спиной заставил напрячься, но только на секунду. Охрана не пропустила бы никого постороннего. А свои... Свои знали, что ему нужно одиночество.

— Ты выбрал место, где даже GPS теряет сигнал, — раздался тот самый насмешливый голос из темноты, от которого у него всегда становилось тепло на душе.

Улыбнулся, еще не видя её, — устало, но по-настоящему. Плечи тут же расслабились, опуская невидимый груз.

— В этом и был смысл, Кадж.

Она вышла в круг тусклого света от садового фонаря. В легком длинном платье, с наброшенной на плечи самосвязанной шалью — ветер с залива был прохладным. В руках держала увесистый пакет, от которого на всю террасу потянуло пряностями.

— АбРам спит? — спросила она, кивнув на темные окна второго этажа.

— Да, сначала вымотал меня, а потом уснул сном младенца, — усмехнулся Шахрукх. — Как Ниса и Юг?

— У них свои заботы, не до матери, сам понимаешь. Друзья, тусовки, в общем, взрослые стали совсем, — Каджол вошла не как гостья — как часть этого пространства. Бросила небрежно сумочку и шаль на кресло, скинула босоножки.

Коснувшись босыми ногами прохладного деревянного настила, довольно промурчала что-то про себя. Никакого макияжа, волосы рассыпались по плечам темным каскадом, в глазах — отражение ночного города.

— И от кого ты здесь прячешься?

— Я не прячусь, а отдыхаю.

— Ты прячешься, — мягко, но настойчиво повторила она, вставая рядом с ним. Опустила голову ему на плечо. Просто и естественно, как делала тысячи раз в фильмах, но сейчас это было личное. Без камер.

Он обнял её одной рукой, крепче прижимая к себе. Запах её духов — что-то теплое, едва уловимо сладкое — смешивался с запахом моря и соленого ветра. В этом убежище из стекла и бетона, которое он построил, чтобы скрыться от всего мира, её присутствие не было вторжением. Она была единственной, кто не нарушал тишину, а дополнял её.

— А ты снова без предупреждения, — голос прозвучал непривычно тихо, как будто он до сих пор не мог поверить в то, что все это не мираж. Накрыл её ладонь, лежащую на перилах, своей. Её пальцы успели замерзнуть от ночного бриза, и он инстинктивно принялся медленно растирать их, делясь своим теплом.

Каджол чуть повернула голову, уютно потершись щекой о ткань его футболки, и лишь потом слегка отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо.

— Разве мне нужен повод? — вопросительно выгнула бровь она. В этом дерзком и одновременно нежном жесте было столько родного, пережитого вместе за три десятка лет, что у него привычно защемило в груди. Для неё не существовало ни его высоких заборов, ни закрытых дверей, ни внутренних барьеров.

— Никогда, — серьезно ответил он, оставив легкий, почти невесомый поцелуй на тыльной стороне ладони. В этом простом прикосновении было и признание, и благодарность за то, что она сейчас здесь.

Каджол понимающе улыбнулась уголками губ и мягко сжала его пальцы в ответ. Она стояла так близко, что видела то, что было надежно скрыто от миллионов фанатов и объективов: залегли глубокие серые тени под глазами, как он едва заметно переносит вес на одну ногу, привычно щадя давно разбитое колено. Видела оглушающее одиночество человека, стоящего на самой вершине мира.

— Подумала, что тебе нужно помолчать с кем-то, — её голос стал совсем бархатным. — Знала, что ты будешь стоять здесь один, курить в темноту и думать о вечности, пока не сведешь себя с ума тоской.

Шахрукх покачал головой, пряча слабую улыбку.

— Ты невыносима, Кадж. Ты знаешь меня слишком хорошо. Иногда это даже пугает.

— Это спасает, — твердо поправила она.

— Всегда, — выдохнул он, чувствуя, как невидимый груз, давивший на плечи последние несколько недель, наконец-то начинает растворяться в шуме океана.

— И все же я вижу, как в твоей голове снова крутятся эти винтики.

— Какие винтики? — улыбнулся Шахрукх, забирая у нее «пахучий» пакет.

— Ну... знаешь, такие «шахрукхановские». Я знаю этот взгляд. Твои глаза горят так всегда, когда ты задумал очередную авантюру.

— Вот значит как? — он повернул голову, вглядываясь в её профиль.

— Именно так, — Каджол посмотрела ему прямо в глаза. Тем самым взглядом, который он знал наизусть еще с девяностых — сквозь все общие триумфы, провалы и слезы. Взглядом, от которого невозможно было ничего утаить.

Океан внизу глухо ударил о скалы, ветер качнул ветку жасмина, и на мгновение время просто перестало существовать. Не было возраста, не было сотен наград, не было миллионов фанатов, ждущих от них чуда. Была только эта женщина, которая знала его лучше, чем он сам.

Шахрукх лишь покачал с улыбкой головой и сделал очередную затяжку, выпуская дым в воздух.

— А кофе мне в этом доме нальют? Или гостеприимство закончилось вместе с переездом из «Манната»?

— Ах, так вот зачем ты приехала, — хмыкнул он, собирая вокруг глаз лучистые морщинки.

— А ты думал, ради чего еще я в час ночи тащилась сюда через весь Мумбаи, рискуя своей репутацией и сном? Боже, у меня слюнки уже потекли от одного запаха! Пошли скорее! Между прочим, я взяла твой любимый бирьяни.

— Ты хотела сказать «свой», — игриво толкнул Каджол в плечо Шахрукх.

Она фирменно закатила глаза и цокнула.

— Нет, твой любимый бирьяни, тот самый из старого города, за которым ты когда-то посылал ассистентов в перерывах между дублями. Тот, что ты любишь, но вечно притворяешься, что ешь только салатную зелень.

Шахрукх улыбнулся, заглядывая в пакет. Аромат шафрана, гвоздики и томленого мяса был таким сильным, что у него и правда разыгрался аппетит. А может, дело было вовсе не в бирьяни, а в том, что это был запах старого Мумбаи, запах их молодости.

— Бирьяни? В час ночи? И ты собираешься запивать его черным кофе? — не выдержал он и коротко рассмеялся. — Знаешь, Кадж, за тридцать лет я привык ко многому, но только ты можешь в час ночи запивать острый рис кофе!

Каджол вызывающе вскинула подбородок, уперла руки в бока, и её глаза, огромные и блестящие, опасно сверкнули в полумраке террасы.

— Есть какие-то проблемы, Кхан? — спросила она тем самым тоном, от которого у него на протяжении тридцати лет то перехватывало дыхание, то начинался приступ неудержимого смеха. — Если тебе не нравится моё меню, я могу съесть всё это сама, а ты возвращайся к своей диете из сигарет и философских мыслей.

Шахрукх на секунду замер, глядя на неё — растрепанную, шумную, абсолютно настоящую на фоне этого минималистичного, холодного дома. Он склонил голову, пряча улыбку, и сделал изящный, почти киношный жест рукой в сторону дома. Та самая знаменитая ямочка на щеке стала отчетливо видна в скудном свете фонаря.

— Нет, что вы... сеньорита, — мягко, с той самой неподражаемой хрипотцой ответил Кхан. — Для вас — хоть кофе, хоть весь этот океан на десерт.

Каджол довольно хмыкнула, победно сверкнув глазами, и первой направилась в сторону дома.

— То-то же. Ищи тарелки, Радж. И если кофе будет недостаточно горячим, я заставлю тебя переснимать этот вечер с самого начала!

* «Узы... определенно есть какие-то узы между нами».