viii
Я сидела, подобрав ноги, на своём синем свитере среди жухлых и мокрых из-за вчерашней грозы листьев. В руках у меня был второй том «Анны Карениной». На прошлой неделе я завершила чтение Корта, он был одним из тех редких писателей, в коих особенно нуждаются после поражения; никто не мог сравниться с ним в умении находить благообразные формулировки для самых неблагообразных фактов. Например, французская армия не отступила, а сплотила свои ряды. Внушает надежду, разве нет? Однако лизать немецкие сапоги - значило обладать чувством реальности.
Лейтенант Хеглер не без интереса поглядывал на эту книгу, я была уверена, что рано или поздно он спросит разрешения прочесть её. Однако по какой-то причине он до сих пор не упомянул о ней, хотя наверняка заметил, что я принялась за Толстого.
Помимо романа я принесла с собой бумагу, карандаш и планшет. В сумке лежал спелый апельсин. Впервые за несколько недель я позавтракала дома. Жанна и Хеглер составили мне компанию. Если последний и удивился моему присутствию, то не подал виду. За столом царило молчание, изредка прерываемое скупыми замечаниями тётушки о несносной погоде. После завтрака Хеглер с мрачным видом предупредил нас о возобновлении обысков и призвал проявить осторожность.
«У меня нет причин не доверять вам. Однако если у меня появится хоть малейшее подозрение, - он поднялся из-за стола и, коротко глянув в мою сторону, продолжил: - я должен буду действовать соответственно. Вы понимаете, о чём я?».
Жанна кивнула в ответ, поджав губы. Она уже слышала от городских о неудавшейся попытке сил сопротивления взорвать немецкий военный автомобиль у порохового склада.
Когда Хеглер прошёл мимо меня, он провёл кончиками пальцев по полированной спинке моего стула. Воспоминания о прошлом вечере рассеялись в утреннем свете, словно дымка. Так легко было поверить, что всё случившееся было лишь выдумкой, глупыми девичьими грёзами о невозможном, о недопустимом. Но одним своим прикосновением, ненавязчивым, но умышленным, Хеглер напомнил мне о мучительном тяготении, которое я испытала вчера, и о его признании.
Стыд ли я испытала, когда он поцеловал меня? Или это было смятение?
Что за жестокая насмешка судьбы - ощущать себя связанной с человеком, который служил режиму, провозгласившему ненависть, месть и вечную войну как единственный возможный способ достижения мировой справедливости! Верно говорят: зло не всегда является в своём истинном обличии.
Но был ли Хеглер злом? Или такой же жертвой противостояния индивидуальной судьбы и судьбы общества, как и все остальные, с той лишь разницей, что он предпочёл поддаться волне, дабы оказаться на её гребне? Да и был ли выбор? Быть убитым или убивать, спасение и преступление, либо короткая борьба и смерть. Не так уж и сложно выбирать, если задуматься.
Захлопнув книгу, я убрала её в сумку. Всё равно никак не удавалось вникнуть в смысл прочитанного. Рисовать мне тоже не хотелось, и я решила вернуться домой.
Ещё издали я заметила на подъездной дороге несколько машин и ускорила шаг. Мы проживали далеко от центра и не ожидали прибытия солдат так скоро.
Вбежав в дом, я замерла посреди прихожей. Боши славились своей любовью учинять беспорядки в домах французов. Сколько радости, сколько удовольствия им приносили горестные вскрики хозяек, лишившихся той или иной ценной для них вещи. Немцы со злорадством размахивали руками, сбивая с полок хрусталь и фарфор, вышибали ногами дверь, пинали стулья и оттоманки.
Вокруг царил ужасный беспорядок. Жанна, схватившись за сердце, с безмолвным отчаянием наблюдала за тем, как солдаты обыскивали дом.
- Что вы ищите? - спросила я у одного из них. Он как раз вытряхивал верхнюю одежду из шкафа: сдирал плащи и пальто с вешалок и бросал их на пол, прямо под ноги.
- Прочь с дороги! - гаркнул он.
Я принялась подбирать одежду, а затем свалила её на спинку кресла в гостиной.
- Я поднимусь наверх, - сообщила я Жанне, но та по-прежнему хранила молчание.
Когда лейтенант Хеглер вселился в спальню моих родителей, я перенесла все их вещи в свою комнату. Сама мысль о том, что немцы могут испортить то немногое, что осталось мне в память об отце и матери, вызывала ужас.
Взбежав по лестнице, я вошла в спальню, придерживаясь рукой за стену. Как раз в этот момент на пол рухнула и разлетелась на множество осколков индийская ваза, привезённая дедом из Англии. Я могла поклясться, что она упала не из-за неловкого движения руки.
- Прекратите, - едва слышно выдохнула я, бессильно наблюдая за тем, как подушки вытряхивали из наволочек, шторы сдирали с гардины, ящики с бельём вытаскивали из шкафа и отшвыривали их в сторону. - Прекратите немедленно! - уже громче повторила я и метнулась к трюмо. Один из солдат намеревался смести всё с него на пол. Меня не волновала судьба стеклянных бутыльков духов, баночек с кремами и тальком. Я не хотела, чтобы разбилась стеклянная рамка с фотографией моих родителей. И когда немец занёс над ней руку, я, не отдавая себе отчёта в своих действиях, вдруг толкнула его.
Он развернулся, в тёмных глазах его вспыхнула злость. Сняв с плеча ружьё, он взвёл курок и направил на меня ствол. Все замерли. Не отрывая взгляда от дула ружья, я начала пятиться.
Солдат прорычал что-то по-немецки и сплюнул на пол. Он шагнул вперед, и ружьё уперлось мне в грудь. Я медленно подняла руки.
В комнату вошёл ещё кто-то, но я не могла оглянуться, боясь отвести взгляд от немца и его оружия. Внезапно все солдаты вытянулись по струнке и щёлкнули каблуками.
- Что здесь происходит? - неожиданно высоким и сильным - к моему удивлению, ясным и звонким, как рожок горниста, голосом спросил Хеглер и остановился позади.
Солдат, направивший на меня ружьё, опустил его, а затем накинул на плечо. Я почувствовала, как моя спина расслабилась, и дышать сделалось легче.
- Обыск, господин лейтенант, - ответил один из рядовых, что стояли поодаль. - Приказ майора Циммерманна.
- О приказе мне известно получше вашего, - холодно заметил Хеглер. - Вы направили своё ружьё на хозяйку дома, - очевидно, он обращался к солдату, замершему напротив. - Вы обнаружили что-то из списка предметов, запрещённых к хранению и использованию?
- Нет, - отозвался рядовой. - Девушка препятствовала обыску.
Хеглер поравнялся со мной. Он окинул взглядом разгромленную комнату и его подбородок напрягся.
- Так это она учинила здесь беспорядок? И во всех остальных комнатах?
- Нет, господин лейтенант. Однако, при всём уважении, трудно провести тщательный обыск, соблюдая аккуратность. И гражданским лицам было велено оказывать всяческое содействие, - рядовой окинул меня презрительным взглядом. - Я не собирался стрелять, я намеревался лишь припугнуть девчонку.
- Что же, тогда это может считаться вашим единственным достижением за сегодняшний день, раз вы ничего не нашли. Можете быть свободны, - объявил Хеглер.
Солдаты отдали ему честь и торопливо покинули мою спальню. Хеглер отправился следом. Я не двигалась ещё несколько секунд, а затем осторожно опустилась на колени и принялась собирать осколки индийской вазы. Хрустальная шкатулка также оказалась разбитой, как и прикроватный светильник и малое переносное зеркало. Но фоторамка уцелела. Моими стараниями.
И только сейчас я осознала, что натворила. Руки мои затряслись, осколки в ладонях начали позвякивать. Толкнуть немца - уму непостижимо! Он мог - действительно мог - пристрелить меня только за то, что я посмела оказать ему противодействие. Фото можно было вставить в другую рамку, а вот возобновить оборванную жизнь не представлялось возможным.
Я услышала стук каблуков, но не стала оглядываться. Хеглер вернулся в мою комнату. Он приближался медленно, словно раздумывая над чем-либо. Вероятно он оглядывал мою спальню, ведь ему никогда прежде не доводилось бывать здесь. Затем заскрипели его сапоги, и он опустился рядом.
- Бросьте осколки, мадемуазель, - мягко произнёс он. - Вы пораните свои ладони. - Затем он добавил по-немецки: - Ваши нежные руки.
Я мотнула головой, упрямо продолжая собирать осколки. Может быть, вазу можно было склеить? Нет, куски были слишком мелкими.
Хеглер обхватил пальцами мои запястья.
- Принесите веник и совок, - он аккуратно стряхнул осколки с моей раскрытой ладони. Я не стала одёргивать руку. Силы будто бы оставили меня. Гнев и страх уступили место усталости и апатии. Я качнулась и привалилась к нему, опустив голову ему на плечо.
Мы долго молчали, прислушиваясь к звукам, доносившимся с первого этажа. Вероятно, Жанна уже принялась наводить порядок.
Хеглер замер и, казалось, даже не дышал.
«Вы думаете, что не говорите со мной. Но вы говорите», - вспомнились мне его слова.
Теперь я понимала, что он имел в виду.
Мне на память пришли и другие слова, сказанные уже классиком, который обращался к читателю сквозь поколения: «Любовь их была мучительной, обходилась без признаний и ничем не завершилась».
Мне был ясен смысл и этого высказывания.
Судьба общества всегда оказывается короче, чем жизнь простого человека. Строго говоря, это объясняется тем, что у общества просто другой масштаб времени. Спасение заключалось в том, что выпавшее нам на долю время более протяженно, нежели время, отведенное на кризис общества.
Мне было стыдно в этом признаваться, и всё же это была правда: моя любовь была важнее социальных и политических потрясений, важнее сопротивления, важнее морали. Важнее Франции. И я знала, что Хеглер разделяет мои чувства и что он осознал их многим раньше, чем я.
Любовь была важнее, и всё же ей нельзя было случиться.
- Вам не следует быть столь... добрым, - наконец сказала я.
Собственные слова показались мне простыми и бесхитростными, словно их произносил ребёнок.
Его плечо дрогнуло.
- Почему?
Я поднялась на ноги, и колени отозвались болью.
- Из-за страха. Доброта поборет страх. А в наше время о нём нельзя забывать.
Хеглер вдруг протянул руку и вытащил из-под носка моих сабо маленький бумажный квадратик. Это была моя фотография, проявленная в мастерской в Париже. Он повертел карточку в пальцах, а затем отложил её в сторону, словно потеряв к ней всякий интерес. Но когда я вернулась в комнату с веником и совком в руках, на прежнем месте её уже не было.