Правила выживания [OMEGAVERSE]

  В Шанхае впервые за два месяца пошёл дождь. Правда, людям, работающим под зданием департамента контрразведки, было всё равно. Ведь какая тебе разница, что происходит на улице, когда вся твоя сознательная жизнь крутится на исследованиях, сборе данных и работе на страны Восточной Азии? Чёрные костюмы вкупе с галстуками, бронированные комнаты допросов, морг в серо-темно-голубых оттенках, изредка мелькающие полицейские — всё это для большинства работников было привычным и даже в какой-то степени родным. Некоторые выросли в такой обстановке, а кто-то вообще шёл по стопам родственников. Одним из таких был Лухан. Его отец имел к Бюро косвенное отношение. Тот был подающим надежды изобретателем, и его творения снискали успех у руководства разведки. А вот папа, напротив, был агентом в третьем поколении. Для Лухана он был авторитетом, хотя будучи альфой, тому следовало бы брать пример с отца. Поэтому, когда Мин Черин был убит при исполнении, идеальный мир Лухана дал трещину. Но в то же время у него появился стимул. Зная виновника смерти папы, он поклялся самому себе уничтожить его любым способом. За два года расследования убийства альфа не только стал старше, но и расчётливее. Он понял, что одной смерти того человека ему будет мало, он хотел заставить его страдать, разрушить его жизнь в одночасье, оставив на последок горькое послевкусие в виде мук, но пока это не представлялось возможным. До сегодняшнего дня.

Лухан бесшумно заходит в тёмный кабинет и садится на стул. Спиной к нему в офисном кожаном кресле сидит его дядя. Со стороны может показаться, что тот дремлет, но альфа знает, что это не так. Он понимает своего дядю слишком хорошо, а ещё Лухану на него больно смотреть, потому что тот является абсолютной копией его папы. Двойняшки, чёрт бы их побрал. Радует лишь то, что дядя у него альфа и характер совсем другой, отличный от папиного. Не настолько взрывной.

— Генерал Мин, может вам свет включить?

— Не нужно, — произносит низкий, слегка грубоватый голос, и кресло разворачивается, и тёплый взгляд касается Лухана. — Наш горячо любимый убийца в кое-чём прокололся.

Альфа берёт коричневую папку со стола и кидает в сторону Лухана. Благодаря быстрой реакции, тот мгновенно её ловит и, поглядывая на дядю, открывает на первой странице. Не проходит и минуты, как брови альфы удивленно изгибаются и он присвистывает.

— Не уж то он за был про осторожность? Не похоже на Пака, — папка летит обратно на стол, а генерал кладёт её поверх стопки бумаг.

— В этом-то и дело. Возможно, он хочет подставить кого-то из своих. Если скандал с наркотиками всплывёт в сеть, будет подмочена репутация не только Пака. Но это единственная стоящая зацепка за два года. Весь компромат, собранный Черином, был уничтожен, а копий он не оставил. Приходится рыть по-новому. Сам понимаешь.

— А я...

— Хань, даже не проси. Я уже потерял брата. Терять тебя я не намерен. Знаешь, как сложно смотреть в глаза твоему отцу? Даже не думай копать под него. Сделаешь хоть шаг, распрощаешься с Бюро и пойдёшь на гражданку. Я ясно выражаюсь?

— Да, — отрезает Лухан и встаёт со стула и опирается руками на стол. — А теперь послушай меня, дядя Юнги. Я не собираюсь умирать и уж тем более рыть что-то на этого урода. Этим могут заняться твои шестёрки. Но, хочешь ты того или нет, но человеком, который вобьёт первый и последний гвоздь в крышку его гроба, буду я. Я, а не кто-то другой. И, знаешь, если мне и суждено сдохнуть, то уж точно не от его руки.

— Ты играешь с огнём, Хань. Ты не единственный, кому Пак что-то задолжал. Ты сможешь приблизиться к нему только тогда, когда я позволю тебе это. А я смогу это сделать только тогда, когда буду уверен, что ты способен выдержать всё это дерьмо. Сейчас ты к этому не готов. Уж прости.

— Ладно. У тебя всё с нотациями? А то меня Джун заждался.

— Кстати, о нём. В следующий раз, когда будешь разговаривать с его омегой, убедись, что твой телефон не прослушивается.

— Отец, — устало ноет Лухан, понимая, кто поставил его телефон на прослушку, но уже в следующее мгновенье он меняется в лице. — Ты всё слышал?

— Да.

— И ты установишь за его семьёй слежку?

— Это делается в целях безопасности. Как их, так и нашей. Можешь не волноваться, они не будут об этом знать. И если что-то случится, это даже спасёт их семью. В приближенности к разведке есть свои плюсы.

— А что будет с Намджуном? — ему не по себе, потому что он чувствует свою вину. Ким, если узнает о его причастности, и знать о нём перестанет.

— Переведу его в руководство нашей академии в Сеуле. Если его пара так над ним трясётся и боится за его жизнь, то в академии ему будет в самый раз.

— Сам ему об этом скажешь?

— Ну не тебя же просить. Даю тебе неделю на отдых. Можешь съездить куда-нибудь, а потом отправишься прямиком в Пхеньян. Северокорейский паспорт будет готов только в понедельник. Подробности и документы пришлю по почте. На этот раз без мафий, но опять с наркотиками.

— И что там с нашими друзьями из КНДР? — больше для формальности, нежели ради интереса спрашивает Лухан.

— Ряд северокорейских учёных изобрели синтетическую херню, и скоро в аптеках её будут продавать под видом сильного спазмолитика. Работать будешь с новеньким агентом. Перевели недавно из полицейской школы Сеула. Идеален по всем параметрам, мог быть в тройке лучших выпускников, но нам такие кадры нужнее, чем полиции. Думаю, вы сработаетесь. Если для Хосока это боевое крещение, то для тебя шанс доказать свою профпригодность.

— Хосок?

— Не тот, о котором ты наверняка подумал, — Юнги достаёт из первого ящика стала красную папку и в этот раз уже не кидает, а подаёт её Лухану. Это оказывается досье на некого Шин Хосока, идеального, как говорил Мин, по всем параметрам агента. В таблицах с показателями отражены самые лучшие результаты тестирований и сдачи нормативов.

— Даже завидно. Его показатели на порядок выше моих. Мы будем выполнять одну и ту же роль?


— Изобразите из себя каких-нибудь японских учёных. Надо уточнить у Еджи, это он у нас монстр концепт-идей. Правда, сначала вам нужно будет выяснить, где находится их лаборатория, и кто вообще эти люди. У нас пока только общие данные.

— Эх, если бы только твои ищейки умели работать, всё было бы намного проще.

— Всё было бы намного проще, Лухан, если бы ты не ныл и добросовестно выполнял свою работу. Я в твоё время...

— Ой, хватит. Я эту историю о том, как ты добросовестно работал и лез в самое пекло, уже сто раз слышал. Я даже хёна так часто не вижу, как слышу это.

— Джиён твой дядя.

— Который старше меня на два года. Что такого, что я зову его хёном? Кстати, не знаешь, как он там?

— Около месяца назад он приезжал по каким-то делам, ты тогда в Сеуле был. Мы виделись от силы пару часов, но он многое успел рассказать. Кстати, о тебе тоже спрашивал. Не надоело ли тебе гоняться за преступниками и как ты вообще.

— А ему не надоело всю жизнь просиживать в офисе или у себя в мастерской?

— Ну, знаешь ли, он за это немалые деньги получает. Кстати, в мастерской он уже давно не сидит. За него это делают его работники. Не слышал, он недавно подмял под себя DK, точнее, корпорация, где он крутится? Об этом неделю по новостям говорили. Мол, как же так, корейцы где-то смогли обойти китайцев.

— Стоп, это случайно не на главу его корпорации покушались в Пудуне несколько недель тому назад?

— Я тебе больше скажу, наш любимый Пак является акционером Kaesang, и они с Джиёном коллеги. И у меня есть смутное подозрение, что это покушение напрямую связано с ним.

— Подожди-подожди, а хён в курсе, что Пак...

— Нет, он не знает. Но судя по его словам, Пак отнюдь не божий одуванчик.

— Кто бы сомневался. У него зуб что ли на нашу семью?

— Нет, не удивлюсь, если он даже не помнит имени твоего папы. К тому же, у Джиёна фамилия другая. Прикопаться не к чему, а наших с тобой дел нет ни в одной из доступных баз.

— Понятно. Слушай, а если умрёт глава Kaesang Group. У, кажется. Кому тогда переходит контрольный пакет?

— Ву. Либо его сыну, либо тому, на чьё имя он напишет завещание. После такого он сто процентов позаботится об этом, если уже не позаботился.

— Тогда этот кто-то в большой опасности.

***

Противный режущий звук аппарата жизнеобеспечения давал знать, что подсоединённый к нему организм всё ещё жив. После аварии прошла почти неделя, а Цзытао все ещё не приходил в себя. Всё осложнилось тем, что он пережил клиническую смерть, а после впал в глубокую кому. Состояние его было стабильным, но крайне тяжёлым.

Тэхён всё это время не отходил от постели папы и молча сражался с внутренними демонами. Он проклинал тот день, когда его родитель сел за руль. Он ненавидел водителя второй машины, который въехал в лобовую, но потом он узнал о неисправности тормозных путей и возненавидел конкурентов отца, потому что таких явных совпадений не бывает. Его семью сделали пешками в чьей-то беспроигрышной партии. Тэхён трясся от разрывающей нутро злости, потому что всё это было несправедливо. Почему в негласной войне должны страдать невинные люди? В чём провинился его папа? В чём провинилась вся их семья? Его отец никогда не строил бизнес на крови и угрозах, так почему же всё так несправедливо? Неужели всё из-за грёбанных денег и власти? Так будь прокляты все эти деньги. Если для благополучия их семьи нужно от всего отказаться, он откажется.

Сейчас рядом с ним сидит отец, и Тэхён впервые в жизни видит его таким разбитым и надломленным. Он переносит ситуацию родителей на себя и Чонгука, и его трясёт от одной только мысли, что с ним будет, если Чонгука не станет. Нет. Его они не тронут. Пусть только попробуют. Тогда он сам начнёт действовать их же методами. Или его, но количество тут самое последнее, что важно. Он не убьёт, он уничтожит за свою семью. От разрывающих чувств омега не замечает, как сжимаются в кулаки руки и как впиваются в кожу чуть ли не до крови ногти. Тэхён приходит в себя только тогда, когда рука родителя ложится на его хрупкое плечо.

— Не накручивай себя. Всё будет хорошо.

Кажется, Ифань сам не верит в свои слова. Потому что хорошо уже никогда не будет. Их жизнь потихоньку превращается в ад.

— У тебя есть подозрения на кого-то? — спрашивает Тэхён, кладя голову на плечо отца. Тот гладит его по волосам, но легче как-то не становится.

— Нет, людей, которым я мешаю, больше, чем ты себе можешь представить. Наверно, было бы лучше, если бы тот стрелявший попал в меня. Тогда бы твой папа не был бы сейчас здесь.

— Отец, — болезненно произносит Тэхён, омега чувствует, как слезы подступают к глазам, но он моргает пару раз, сбивая с влагу с ресниц. Он не может позволить себе быть слабым. — Как ты можешь говорить такие вещи? — его голос звучит надломленно.

Вместо того, чтобы надеяться на лучшее, оба тонут в пучине безнадёжности, свято веря, что всё рассосётся само собой.

***

Сехун знал, что будет работать в полиции, ещё лет в четырнадцать. Не сказать, что его всю жизнь привлекала эта профессия, просто в своё время что-то в голове перемкнуло, и в одночасье он понял, что хочет быть следователем. Таким, как описывают в книгах и показывают в дорамах — честолюбивым, добросовестным, исполнительным и умным. Он спокойно отучился несколько лет в школе полиции, а на следующий день после выпускного появился на пороге каннамского отделения со скромной улыбкой и надеждой на согласие. Согласие дали, но уже в первые дни работы в отделе он столкнулся с суровой реальностью. Сегодня на его глазах закрыли дело об убийстве пешехода, потому родители богатенького мальчика, сделавшего это, отвалили приличную сумму денег их главному. Его напарник Сынхён сказал, что это в порядке нормы, что у всех следователей связаны руки в таких ситуациях. И ему апостериори кажется, что ситуация повторится с тем делом, что аккуратно лежит на его столе прямо сейчас. Перерезывание тормозов у машины, что принадлежала Ву Цзытао, мужу главы той самой Kaesang Group. Вся техника в отделении, начиная кофеваркой и заканчивая факсом, выпускается под их эгидой. И от одного только осознания их влиятельности мурашки бегут по коже. Сехун сканирует взглядом результаты экспертизы и хмурится. Сынхён, сидящий за соседним столом, что-то старательно ищет в базе данных, громко стуча по клавиатуре.

— Тормоза подрезали не у них дома, — говорит напарник, не отрываясь от экрана. — Потому что перед аварией Ву заезжал в торговый центр. Следовательно, машина делала остановку.

— Интересно, у них на парковке есть камеры?

— Отправь запрос на всякий случай. Но что-то мне подсказывает, что их нет, либо они деактивированы, — он замолкает, а через минуту выдаёт:

— Где носит Чонопа, мать его? Мне нужен кофе. У нас предстоит бессонная ночка, а без кофеина меня надолго не хватит.

— Мне поискать сержанта Муна, капитан Чхве? — флегматично предлагает Сехун, листая дело.

— Сам приползёт. Лучше займись камерами. Хотя нет, просто отправь запрос.

— Да, сонбэ.

— О?

— Да, капитан?

— Тебе же уже сделали удостоверение?

— Ещё утром, а что...

— Если тебе скучно, можешь съездить опросить семью пострадавшего, — из уст начальника отдела это звучит как предложение, но Сехун не настолько глуп, чтобы не понимать, что это не предложение, а завуалированный под него приказ. Из-под крышки ноутбука видна лишь верхняя часть лица напарника, но сержант догадывается, что Сынхён улыбается, потому что в кои-то веки у него появились младшие в отделе, на которых можно переложить часть работы. А Сехун и не против. Главное, чтобы с такой желанной работы не выперли. Он теперь дьяволу душу продаст, лишь бы удержаться на том месте, где он сейчас.

Бета встаёт и подходит к вешалке, снимая ветровку: на улице в последние дни, несмотря на август, холоднее обычного. Он хлопая себя по карману, проверяя наличие удостоверения, и выходит из кабинета. В коридоре он сталкивается с полковником и кланяется тому чуть ли не под острым углом. Хотя мысленно его презирает, потому что тот тварь продажная.

Чутьё ему подсказывает, что нужно ехать в больницу, а не домой к семье пострадавшего. И так он и поступает.

Больницы он никогда не любил. Не потому, что запах, больные люди или боязнь белых халатов, и даже не из-за страха травмы. Он их просто не любил. Потому что больницы — это ничего хорошего. В отделении интенсивной терапии он находит знакомого с некоторых пор лечащего врача. Профессор Хань несмотря на то, что на улице только день, выглядит измотанным. Судя по всему, он только что с операции.

— Профессор Хангён, здравствуйте.

— Не ожидал тебя увидеть спустя столько лет, Сехун, — произносит доктор, остановившись у одной из палат. — Как поживаешь?

— Вы меня помните? — поражается он. — То есть я хотел сказать, что я в порядке. А вы как? У вас была операция? Выглядите...не очень.

— Нет, просто с дежурства. Кстати, что ты делаешь в реанимации? Сюда пускают только родственников, а насколько я знаю местных пациентов, то... — Сехун показывает удостоверение, и глаза врача округляются. — Надо же. А к кому?

— Мне нужен Ву Тэхён. В регистратуре сказали, что он здесь. Это касается ситуации с его папой. Я могу с ним поговорить?

— В общем-то да, но боюсь, парень сейчас не в том состоянии. Я провожу тебя до нужного блока. Поговорить вы можете, но...

— Я понимаю. Я не буду давить. Профессор, а в каком состоянии пострадавший? Есть вообще шансы, что он выкарабкается?

— Сехун, шанс есть всегда, но на данном этапе от нас ничего не зависит. Сейчас всё зависит от самого пациента. Из комы выходит не каждый. Первые три дня критические, и они уже прошли. Поэтому мы просто надеемся на лучшее.

Они идут по коридору, и каждый из медперсонала, будь то врач, медбрат или санитар, улыбается профессору и желает тому удачного дня. Они поворачивают в коридор, где встречают только двух медбратьев, оттого тут так тихо. Сехун верно понимает, что весь этот блок отведён одному человеку. Напротив реанимации сидит омега примерно его возраста, может чуть младше. В нём он узнает Ву Тэхёна, которого до этого приходилось видеть только на фотографиях в газетах и по телевидению. Первое, чего опасается старший сержант, так это агрессии, потому что примерно представляет, какой будет реакция. Он кивает Хангену, и тот удаляется. Сехун собирается с мыслями и подходит к омеге. Тот поднимает голову, но не сразу. У Тэхёна на лице толстый слой ВВ-крема, плохо скрывающий красноту лица после порции слёз и солнечные очки на носу. Смотреть на него, конечно, жалко.

— Господин Ву, могу я задать вам пару вопросов, касающихся происшествия с участием вашего папы?

Тэхён скользит взглядом по удостоверению и усмехается.

— Можете, но я всё равно ничего не знаю.

— Нам нужно знать все обстоятельства. Экспертиза подтвердила неисправность транспортного средства, поэтому факт преступления налицо. Сейчас любая деталь важна, поэтому...

— Ладно, — неуверенно кивает Тэхён и снимает очки, протирая глаза. — Говорите здесь.

— Хорошо, — он присаживается рядом и разворачивается к Ву лицом. — У вашего папы есть враги?

— Вряд ли. Скорее всего, враги есть у моего отца, но, поверьте мне, и дня не хватит, чтобы всех перечислить.

— Это как-то связано с холдингом вашего отца?

— Скорее всего. Насколько я знаю, личных неприязней у нашей семьи нет.

— Хорошо. Кто в вашей семье хорошо разбирается в машинах?

— Наш водитель? — спрашивает он сам себя, потому что больше никто на ум не приходит. Исин далёк от техники, у него и отца — водители.

— Пользовался ли ваш папа услугами водителя?

— Пользовался, но редко. Он привык к самостоятельности, а отец как-то особо и не возражал, считал, что если папе больше нравится самообслуживание, то в этом нет ничего страшного, лишь бы тот чувствовал себя комфортно.

— При этом, в машинах он не разбирается?

— Да.

— В день аварии господин Ву сам сел за руль. Вы были в курсе его планов на день?

— Я — да, насчёт отца не знаю.

— Хорошо. Задам не совсем корректный вопрос, но, господин Ву, в случае смерти вашего отца контрольный пакет переходит вам...

— Я что, похож на убийцу родителей? — обречённо вздыхает Тэхён и трёт переносицу. Он так устал от всего этого. Пусть этот следователь думает, что хочет.

— Вы не дослушали. Я хотел спросить, в чьи руки попадают ценные бумаги в случае уже вашей смерти?

И в этот момент его переклинивает. Омега начинает судорожно соображать и сопоставлять факты, выстраивая их в паутину закономерностей. Тэхёну становится плохо от собственных же мыслей, и он проводит ладонью по лицу, откидываясь на неудобную спинку больничного стула.

— Ким Чунмён, лучший друг моего отца.

***

— Пап, что это? — удивляется Чанёль, заметив точечный красный шрам на запястье. Чимин быстро одергивает руку и натягивает рукав пиджака настолько, насколько это представляется возможным.

— Не бери в голову, — нервно проговаривает старший, качая головой. — Просто обжёгся, неудачно схватившись за сковородку.

— Ты же не готовишь в последнее время, — продолжает напирать сын, чувствия ложь и страх в голосе родителя. Ему кажется странным, что у его папы появились какие-то тайны от него или, что ещё хуже, они всегда у него были.

— Чанёль, не забивай свою светлую голову ерундой. Лучше скажи, что происходит с твоим отцом. В последнее время он... Злее, чем обычно, — машинально он трёт запястье, где остался шрам от ожога.

Они сидят на веранде их дома в Каннаме, и старший встаёт с насиженного места и подходит к кромке бассейна. В отражении воды он видит своё уставшее лицо и пытается натянуть естественную улыбку. Чимин не знает, как в Голливуде, но в их семье в актерской игре ему уже двадцать лет нет равных. И то, что Чанёль после сегодняшнего что-то определённо заподозрит... Это его, Чимина, ошибка. А также он наперёд знает последствия, поэтому в идеале ему куда-нибудь уехать, пусть в те же Штаты. Хотя бы на неделю.

— Не знаю. Из-за последних событий мы все напряжены. Не знаешь, как там... Цзытао-ним?

— Всё туманно и никаких перспективных прогнозов. Твой Тэхён говорит, что он в коме,

— Он не мой Тэхён, — осторожно замечает Чанёль и встаёт рядом с папой.

— Так сильно изменился смысл фразы от того, что я не добавил слово «друг»? — он смотрит на сына и замечает на его лице удивление вперемешку со смятением.

— Звучит иначе.

— А чувствуется?

— Я, эм-м... Прости?

— Да расслабься ты. Я давно уже всё знаю. Можешь не притворяться. Хотя бы не при мне.

Следует пауза, и повисает тишина, прерываемая лишь промозглым ветром.

— Это так заметно? — спрашивает Чанёль немного погодя.

— Не то чтобы. Просто как бы пафосно это не звучало, ты мой сын, и я понимаю, что ты чувствуешь.

— Осуждаешь?

— Понимаю. Однажды мне уже довелось наблюдать подобную ситуацию. И, знаешь, Чан, ничем хорошим это не кончилось, не закончится то есть. Но вас обоих можно понять. Вы же не можете приказать себе перестать любить только лишь потому, что это не устраивает других. Есть некоторые вещи, которым нам приходится подчиняться. Мы можем взять верх над желаниями, эмоциями и волей, но инстинктам и чувствам нам приходится подчиняться. Я не смогу заставить тебя отказаться от чувств к Тэхёну, и никто не сможет, хотя мне очень хочется, потому что ты страдаешь от этого. Единственный верный выход, который я вижу, это рассказать. Расскажи ему. Может, хоть так тебе станет легче. Пойми, сынок, я не хочу, чтобы ты мучился. Ты заслужил быть счастливым.

— А какой смысл во всём этом, пап? Я не хочу лишиться ещё и друга. Меня вполне всё устраивает, — Чанёль отмахивается и уходит, а Чимин тяжело вздыхает, ловя себя на мысли, что как же Чанёль похож на Чунмёна со своей собачьей преданностью Ву, которые от рождения слепы, как кроты. Он грустно улыбается и закутывается в пиджак, потому что холодно. Для августа ещё слишком холодно, и этот восточный ветер, как кажется Чимину, несёт отнюдь не хорошие перемены.