🌧️До первого дождя

Таки

Год прошёл.

Он знал это не потому что считал дни. Просто тело помнило само. Без разрешения. Просыпался в определённые утра — и сразу чувствовал. Вот. Снова этот день. Снова эта тяжесть которая никуда не ушла, просто стала привычнее. Как шрам — не болит постоянно, но всегда есть. Всегда знаешь что он там.

Снег пошёл утром.

Таки стоял у окна с остывшим чаем в руке и смотрел как снежинки ложатся на подоконник, на ветки дерева во дворе, на крыши домов.

Дерево.

То самое — голое, у забора. То которое Арес видел из окна каждое утро. То которое Таки теперь иногда просто — навещал. Без объяснений. Приходил и стоял.

Телефон завибрировал.

Рома: «Первый снег. Ты видел?»

Таки написал: «Вижу.»

Рома прислал фотографию — белая улица из окна. И краешек Ренатиной руки в кадре. Кольцо на пальце. Кружка в ладони.

Таки смотрел на снимок долго.

Убрал телефон.

За этот год он сделал много из того что казалось невозможным.

Встал утром на следующий день после. И ещё через день. И ещё. Продолжал учиться. Отвечал на звонки. Приходил когда звали. Ел. Спал — не всегда хорошо, но спал.

Люди остались рядом.

Рома звонил часто. Рената появлялась без предупреждения — с едой, с шумом, с серьгами-осьминогами и голосовыми по три минуты. Аля писала коротко но регулярно. Владик — реже, но тоже.

Это было неожиданно.

Не потому что он не знал что они есть. Просто горе иногда создаёт ощущение стеклянной стены — видишь людей, но не достаёшь. Их слова доходят с опозданием, через что-то плотное.

Это проходило.

Медленно. Неровно. Два шага вперёд, один назад. Иногда три назад.

Но проходило.

Он думал об Аресе каждый день.

Это не менялось.

Просто менялось как — в первые месяцы это было острым, режущим, таким что иногда нужно было просто остановиться и переждать. Потом стало тише. Не легче — тише. Как музыка которую убавили, но не выключили.

Иногда Таки ловил себя на том что разговаривает с ним.

Не вслух — внутри. Рассказывал что случилось за день. Что Рома наконец выбрал флориста для свадьбы и Рената была этим недовольна потому что выбор был не тот. Что Аля сдала сложный экзамен. Что на кухне сломался кран и Таки починил его сам, хотя раньше такого не делал.

Арес бы что-нибудь сказал про мифологию и ремонт.

Таки не знал что именно.

Но знал что сказал бы.

Аля

Она узнала последнее от Ромы.

Случайно. Несколько месяцев назад. Они говорили про всё что было — про Хагуру, про ту ночь, про то как сложилось. Рома сказал одну фразу. Просто фразу. Не думал что это будет новостью.

Оказалось — новость.

Владик знал про Хагуру раньше. Намного раньше. Ещё до университета. Ещё до того как всё началось. Знал что тот ищет Ареса. Знал чем это может закончиться.

И молчал.

Аля понимала это головой. Чётко, как психолог который изучил достаточно. Владик молчал из страха. Из трусости — не злой, не намеренной. Просто выбирал молчание потому что говорить страшнее.

Она понимала.

И не могла.

Эти две вещи существовали одновременно и не отменяли друг друга.

Она пришла к нему вечером. Он открыл дверь, увидел её лицо, сразу всё понял. Отступил в сторону.

Они сели на кухне.

Аля смотрела на стол.

— Ты знал, — сказала она. — С самого начала. Ещё до всего.

Владик не отрицал.

— Да.

— Почему не сказал.

— Боялся потерять тебя.

Она подняла взгляд.

Смотрела на него долго. На это лицо которое знала. На то как он сидит — прямо, без попытки спрятаться.

— Ты понимаешь, — сказала она тихо, — что если бы ты сказал тогда — может быть Арес был бы жив.

Владик не ответил.

Потому что да.

Понимал.

Аля смотрела на него ещё долго.

Думала о том что любила его. По-настоящему. Не по привычке. По-настоящему. Этого не отнять.

И одновременно думала о том что устала.

Что слишком много раз он выбирал молчание. Слишком много раз она узнавала правду не от него. Слишком много раз между ними стояло что-то что он не сказал.

Это накапливается. Даже если каждый раз из страха. Всё равно накапливается. И в какой-то момент перестаёт помещаться.

— Я не могу, — сказала она наконец.

Владик смотрел на неё.

— Знаю, — сказал он тихо.

— Влад—

— Не надо объяснять. — Он покачал головой. — Я знаю что ты любишь меня. Этого не достаточно. Я понимаю.

Аля смотрела на него.

Глаза были сухими. Внутри — не боль, не злость. Что-то похожее на очень тихую усталую пустоту.

— Ты не будешь бороться.

— Нет.

— Почему?

Владик долго молчал.

— Потому что бороться — это снова выбирать себя, — сказал он. — Я уже делал это. Достаточно раз. — Он посмотрел на неё. — Ты заслуживаешь чтобы кто-то один раз выбрал тебя. Не себя.

Аля смотрела на него.

— Ты хороший человек, Влад, — сказала она тихо. — Просто трусливый.

— Знаю.

— Это можно починить.

— Знаю.

— Но не со мной.

— Не с тобой.

Она встала. Надела куртку. Остановилась у двери — спиной к нему, секунду.

— Береги себя, — сказала она.

— И ты.

Вышла.

После она шла по улице долго. Без цели.

Думала об Аресе. Как всегда думала — каждый день, в разное время. Иногда вдруг, посреди обычного момента. Иногда вот так — ночью, на пустой улице.

Думала о том что он сказал бы про Владика.

Наверное — он трус который любит тебя.

Наверное — улыбнулся бы. Немного устало. По-аресовски.

Она остановилась.

Подняла голову.

Небо было тёмным и холодным.

— Я знаю, — сказала она вслух. Тихо. В никуда.

Никто не ответил.

Но она всё равно сказала.

Рома и Рената

Свадьба была в сентябре.

Небольшая — оба не хотели много людей. Рената говорила что хочет только тех кто настоящий — остальные пусть смотрят фотографии.

Живая музыка была.

Цветы — живые, много, белые и зелёные. Рената выбирала сама и переспорила флориста дважды.

Таки был. Аля была. Владик — тоже, в другом конце зала. Они с Алей кивнули друг другу. Этого было достаточно.

Одно место за столом осталось незанятым.

Никто не сказал ничего вслух.

Просто — получилось так.

Рената плакала на церемонии. Громко. Совершенно не стесняясь.

Рома держал её за руку и смотрел на неё и думал — вот этот человек. Вот эта громкая невозможная женщина которая плачет на собственной свадьбе в голос и покупает серьги-осьминоги и никогда не молчит когда надо молчать.

Его.

Как-то так получилось.

Он был благодарен за это каждый день.

Год спустя они жили в квартире с большими окнами.

Рената развесила по стенам всякое — фотографии, засушенные цветы, постеры которые Рома не всегда понимал но которые ей нравились. На кухне всегда что-то готовилось. Музыка играла фоном почти всегда.

Рома иногда садился с кофе и просто слушал как она двигается по квартире — что-то говорит сама себе, что-то поёт вполголоса, роняет что-нибудь и говорит ой без особого сожаления.

Думал — хорошо.

Просто — хорошо.

И одновременно думал об Аресе.

Это жило вместе — хорошее и тяжёлое. Рядом. Не мешало друг другу.

Рената это знала.

Никогда не говорила — перестань думать об этом. Не говорила — тебе надо отпустить. Просто иногда садилась рядом и брала его за руку. Без слов.

Этого хватало.

Утром первого снега она вышла на кухню в его свитере — большом, до колен — и с волосами в беспорядке. Увидела снег за окном.

— О, — сказала она.

Просто — о.

Подошла. Встала рядом с Ромой. Взяла его кружку — его кружку, со своим кофе который она же налила — и сделала глоток.

— Красиво, — сказала она.

— Да.

— Ты думаешь о нём?

— Да.

Она кивнула. Прислонилась к нему плечом.

— Он бы сказал что-нибудь умное про снег, — произнесла она тихо. — Про мифологию. Про то что в разных культурах первый снег означает разное.

— Точно бы сказал.

— И Таки бы слушал.

— И сказал бы одно слово в конце.

— Какое?

Рома подумал.

— Интересно, — сказал он.

Рената засмеялась тихо.

Потом замолчала.

Они стояли у окна и смотрели на снег.

— Ему хорошо, — сказала она наконец. Не вопрос. Просто — сказала.

— Да, — согласился Рома.

Оба не знали этого точно.

Но это было правильно — говорить так.

Таки. У дерева.

Он написал Але: «Иду к дереву.»

Она ответила сразу: «Подожди меня.»

Он ждал.

Она пришла быстро — куртка застёгнута не на ту пуговицу, волосы со снегом. Увидела его. Подошла. Встала рядом.

Они молчали.

Долго.

— Первый снег, — сказала она наконец.

— Да.

Тишина.

— Таки.

— Да.

— Ты как. По-настоящему.

Он думал.

— Живу, — сказал он наконец. — Это звучит просто. Но это — не просто. Это каждый день выбирать. — Пауза. — Иногда это лёгкий выбор. Иногда нет.

— Я знаю.

— Знаю что знаешь.

Аля смотрела на дерево.

— Мне снился он на прошлой неделе, — сказала она тихо. — Мы просто пили чай. Я не помню о чём говорили. Но было хорошо.

— Мне тоже снится, — сказал Таки. — Редко. Но снится.

— Больно?

— Обе вещи одновременно.

— Да, — сказала она. — Именно так.

Аля ушла через час.

Обняла его у дерева — коротко, крепко — и ушла.

Таки остался.

Один.

Смотрел на голые ветки. На снег который ложился на них белым, ровным. На серое небо за ними.

Думал о том что у Ареса была курсовая про мифологию. Он не дописал. Таки видел на столе распечатки, закладки, заметки на полях.

Незаконченное.

Но незаконченное — не значит напрасное.

Думал о том что Арес прожил двадцать один год. Что это мало. И одновременно — достаточно для того чтобы оставить след. В Таки. В Але. В Роме. В Ренате которая знала его меньше всех — и всё равно говорила о нём так будто знала давно.

Это и есть — жить долго.

Не в годах.

В людях которые помнят.

Телефон завибрировал.

Рома: «Мы с Ренатой дома. Приедешь?»

Таки смотрел на сообщение.

Думал о тёплой квартире с большими окнами. О Ренате которая наверняка уже что-то готовит. О Роме который будет сидеть тихо рядом и этого будет достаточно.

Написал: «Еду.»

Убрал телефон.

Посмотрел на дерево последний раз.

На снег на ветках. На белое тихое небо.

Стоял так секунду.

Молчал.

Потому что некому говорить.

Пока — некому.

Но он стоял.

И дышал.

И это — уже ответ.

Потом повернулся.

И пошёл.
«До первого дождя»

Хагура сломался.
Арес ушёл.
Таки живёт. Каждый день — выбирает.
Рома и Рената — вместе. Громко. По-настоящему.
Аля — одна. Но не потеряна.
Влад — один. Но впервые честен с собой.

Первый снег лёг на город.
Таки стоял у дерева.
Смотрел на небо.
И не говорил ничего.
Потому что некому говорить.
Пока — некому.

Но он стоял.
И это — уже ответ.

— конец —