За стенами города

Ночь я провёл на полу, справедливо наказанный за один из своих бесчисленных грехов. Спал плохо, конечно, из-за ругани под окном. Женькин батя так и не пришёл, поэтому с четырёх утра я поселился в зале, выпуская сигаретный дым в окошко. В горле першило, но я был уже привычный, любые болезни переносил на ногах. Расклеиваться было некогда. Нельзя упускать шанс, когда жизнь может тебя поиметь, так сказать.

Женька встала около семи. Со мной не разговаривала, однако яичницу сделала. Ещё я обнаружил свою толстовку постиранной и почти высохшей — забота поистине сверхъестественная. Особенно учитывая то, в чём эта толстовка была... Жаль, из-за отца девушка никогда не выходила из комнаты без лифчика, да и вообще полностью голой я видел её только раза два в ванной и один на кухне. Большое упущение.

От моих рук Женька уворачивалась, так что я решил дать ей больше времени остыть, а себе — восстановиться после вчерашнего. Собрался навестить бабку, заодно и забрать гитару. Этим утром окончательно понял, что не играть больше не могу. Ещё обрадовала сумма, которая лежала на карте. Двадцать три тысячи девятьсот тридцать четыре рубля. До двадцати пяти добрать — и можно будет искать предложения на Авито.

Бабка жила недалеко: двадцать минут от Женьки, пятнадцать минут от того гнилого места, где обитала моя мать, а теперь хозяйствовал её братец. Старый район на Западном. Та же пятиэтажка, только подниматься нужно было на четвёртый, что у меня с моим состоянием заняло больше времени, чем обычно, ещё и не без боли.

Бабка была на пенсии, поэтому дома находилась практически всегда — я не боялся её не застать. Постоял перед дверью около минуты, два раза ответив на вопрос "Кто там?" и подвергшись тщательному осмотру сквозь глазок. За две недели моего отсутствия ничего не изменилось. Думаю, у бабки развивалась начальная стадия паранойи — да и вообще она была человеком на редкость недоверчивым.

— Явился наконец. Чего надо тебе? — не слишком любезно поприветствовало меня на пороге нечто в халате и с седой дулей на голове. — Небось опять со своими девками шлялся. Как мать твоя кончишь, помяни моё слово.

— Ага, — я усмехнулся и сразу направился в комнату, которую пока ещё мог назвать своей. Облезлые обои в цветочек, старый шкаф, кровать с голым матрасом и стол. Гитара стояла там же, где я её оставил — ну конечно, бабке она нафиг не сдалась. В груди разлилось приятное тепло. Гитару я любил больше всего на свете. Купил её, считай, вообще ни за что — триста рублей отвалил своему корешу, который бросил играть и продал мне её по дружбе. Ему она ещё от бати перешла, но крутая — капец. На хорошие струны я накопил, больше ничего и не надо было, только обращаться осторожно.

Пусть Женька ещё делала вид, что дуется, я знал, что она меня не выгонит. И вдруг решил забрать не только гитару, а вообще всё скопом — не так много выйдет. Совсем скоро уже квартира будет, у нас-то не московские цены и требования. Всё равно, что в съём.

— Так чего тебе надо, Сашка? — послышался уже чуть более доброжелательный голос из зала. Сашкой меня называли исключительно в этом подобии семьи. Может, поэтому я просил всех в школе звать меня Алексом: избавлялся так от неприятных ассоциаций.

— Попрощаться пришёл, — в задумчивости оглядел комнату в поисках вещей, которые можно было забрать. Напечатал Женьке: "Готовься, переезжаю к тебе с концами. Надеюсь, не дольше, чем на месяц". Не то чтобы с этим больно много изменится, я в общем-то и так жил у неё.

Открыл шкаф и вытащил оттуда две футболки — одну старую, одну новую — толстовку, шорты и две пары носков. Единственные джинсы сидели на мне. Вспомнился припев одной из песен, что я сочинил:

Человеку мало для счастья надо:

Лишь бы была гитара,

Лишь бы была сигара,

И ветер попутный дул...

Наверное, это было моим девизом по жизни. Но сейчас ещё хотелось добавить строчку про отсутствие боли во всём теле.

— И куда ты собрался? — бабка появилась на пороге комнаты, с недовольной гримасой наблюдая за тем, как я скидываю вещи в рюкзак.

— На улицу. Скажи соседкам, что я предпочёл жизнь бомжа, — улыбнулся, чувствуя, на удивление, какую-то лёгкость.

— Не мели чушь, — бабка нахмурилась.

— А ты разве не рада от меня раз и навсегда избавиться? Не волнуйся, не вернусь, — как же я любил спонтанные решения. Об этом вряд ли пожалею, давно пора было. Видимо, меня подстегнули сумма на карточке и вчерашний вечер без гитары.

Бабка молча наблюдала за тем, как я забрасывал в рюкзак свой блокнот со стихами, трусы, мелочь со стола. Минимум вещей. В конце осторожно взял в левую руку свою "прелесть". Надо было собрать потом денег и чехол для неё купить.

— Если ты сейчас уйдёшь, я тебя на порог больше не пущу, понял? — запоздало крикнула бабка.

— Договорились.

— Ты посмотри какой нахал. Неблагодарный! Хоть бы раз помог бы, а не рога свои показывал. Весь в мать...

Дальше я не слушал, захлопнув дверь за собой. Мне не было тяжело уходить, я и так у бабки бывал редко. Даже вчера вон к ней не пошёл. Смысл был вещи здесь хранить? Я вырос. От мамки больше не надо было прятаться. А всех этих тирад за всю жизнь достаточно наелся.

Спускаясь по лестнице, вспомнил, как лет в одиннадцать бежал, точно ошпаренный, наверх. Передвигался тогда чисто на состоянии шока. Залетел в квартиру, начал орать: "Помоги мамке, помоги мамке. Мамку бьют". Никогда не забуду, что бабка мне тогда ответила: "И правильно, шалаву эдакую. Она же по-другому не понимает".

Меня в тот раз тоже знатно отделали, на самом деле, и бабка, обрабатывая мои колени йодом, материла уже тех мужиков. Но просто сам факт. Тогда я понял, что помощи ждать неоткуда. Что мир вообще — полная жопа. Тянуть тебя никто не будет. И ненавидеть тебя могут просто потому, что не свезло родиться.

Хотя мать я тоже не оправдывал. Она-то даже не проституткой была, своим телом ни гроша не зарабатывала — просто трахалась, с кем попало, после смерти отца. Бухала по-чёрному. А когда этот её братец стал наркоту притаскивать, так вообще. Из-за этого она в итоге и села: дядька рад был всё скинуть. За хранение наркотиков ей три года дали. Хорошо хоть распространение не пришили. Но блин... Я-то, идиот, жалел её. Мне казалось, что я должен её спасти. Просто осознание чуть раньше пришло, чем к Карычу, что нифига она сама спасаться не хочет. Её всё устраивало. Единственное, что мешало, это надоедливый сын-подросток. А сопли, которые она распускала за бутылкой, когда все уже сваливали, были просто жалостью к себе. Она тогда гладила меня по голове и со слезами на глазах заливала, что скоро всё наладится. Извинялась передо мной даже, сыном называла. Я ей верил каждый раз. А всё продолжалось снова и снова. Вот и полагайся после этого на людей. Скорпион хотя бы не обещал того, что не делал.

Известий от него, кстати, пока не было. Впрочем, всего день прошёл, так что я особо не переживал. Остынет. Тем более что все двенадцать тысяч он себе забрал.

Женька на сообщение мне не ответила, но две галочки показывали, что прочитала. Возражать не стала — уже хорошо. Я шёл медленно, от нечего делать оценивая проезжающие мимо машины. Целых две — Ауди и Мерседес — блеснули номером 001. За такое даже доплачивают тысяч сто, наверное. Думают, круче всех. Если такие бабки надо платить за тщеславие, я был рад своей неприхотливости. Мы с пацанами не раз на таких машинах шины спускали. Лет в двенадцать я знал всё о том, как насолить богатеньким. Даже двери научился взламывать. Но кражами особо не баловался — так, чисто со всеми за компанию. В основном мы убегали либо от собак, либо от сигнализаций, редко удавалось чего-нибудь отжать. Нам другое веселье не особо доступно было, вот и развлекались, как могли.

В знакомом подъезде что-то текло по лестнице. За два часа успели разлить какую-то фигню, надо же. Женька открыла мне дверь, и я, едва переступив порог, вручил ей гитару.

— Отнеси сразу к себе в комнату. Только осторожно. Поставь так, чтобы не упала.

Женька приподняла бровь. Я, растягивая буквы, добавил:

— Пожалуйста.

Потом вошёл сам.

— Ненадолго, вещи оставлю — и за работу.

— Что тебя вдохновило на это всё? — девушка наконец прервала свой обет молчания.

— Да просто. Понял, что к бабке ходить больше не хочу.

— И за своё сокровище не боишься? — ядовито поинтересовалась Женька, намекая на гитару.

— Верю, что ты защитишь его во что бы то ни стало, — я улыбнулся и всё-таки умудрился обнять девушку, пока она закатывала глаза. На этот раз встретил совсем вялое сопротивление.

— Ну прости, ладно? Про последний раз это я тогда загнул, конечно.

— Мне кажется, или ты только что признался в том, что будешь и дальше мне врать? — фыркнула Женька мне в толстовку.

— Зато щас говорю честно.

— Ну спасибо за одолжение, — по тону девушки нельзя было понять настроение. Я сделал ещё одну попытку:

— Хочешь, ужин сегодня приготовлю в качестве компенсации?

— И назло мне сожжёшь картошку, как в прошлый раз, да?

— Я тогда на тебя отвлёкся, если помнишь, — ну да, у нас у обоих было слишком хорошее настроение. Первое января, Новый Год. Я ненавидел этот праздник с детства — максимально хреновые воспоминания, — но благодаря Женьке в тот раз всё сложилось по-другому. Как будто реально что-то хорошее. Хотя нам просто повезло, что её отец свалил к своим дружкам, а не наоборот. В общем, я решил помочь с готовкой, а потом отвлёкся на кое-что более соблазнительное. Перед Женькой было вообще очень трудно устоять.

Девушка подняла на меня глаза и с усмешкой ответила:

— Помню. Как хорошо, что я всё ещё на тебя злюсь. Продукты хоть уцелеют. А теперь пусти.

Я нехотя убрал руки. Женька поправила волосы и добавила:

— Вещи твои в шкаф не буду вешать, мало ли.

— Окей. Я пошёл тогда. Ты чего не на учёбе, кстати?

— Иди, иди. Сегодня нас освободили от занятий, — девушка махнула рукой. Прежде чем выйти, я удостоверился в том, что она всё-таки улыбается.

***

Обратно возвращался раньше, чем планировал. Сообщение Женьки о том, чтобы я задержался на работе, не сулило ничего хорошего. Никогда не понимал девушек: говорят оставить их в покое, когда нужна помощь. Она же прекрасно знала, что переживать надо не за меня, а за себя, и всё равно не пускала меня в квартиру, когда её батя там был не один. Единственное, за что можно было уважать этот кусок дерьма — он не давал другим притронуться к своей дочери ни пальцем, пока был в состоянии думать. Но если он отключался, то тут уже спасала только дверь и окно на первом этаже. Мы с Женькой познакомились как раз тогда, когда она пыталась выломать снаружи решётку в своей комнате. Весёлая история, если не задумываться о причинах. Совместными усилиями и с помощью лома мы таки выдернули эту железку — благо, она держалась на соплях. Ну а потом меня пригласили на чай, и я впервые попал в гости не через дверь, а через окно.

На мой тихий стук девушка откликнулась почти сразу. Высунула голову, глядя на меня со смесью недовольства и скрытого облегчения. Прежде чем она успела сказать хоть слово, я с усмешкой произнёс:

— Похоже, мне сегодня не судьба приготовить ужин. Давай сюда гитару и вылезай сама.

— Ещё что сделать? — подняла бровь Женька, но выпендриваться не стала и скрылась за шторой.

— Осторожнее только там.

— Не ори ты, — штора вновь приподнялась, и девушка передала мне гитару. — Отойди, не то тебе на голову сяду.

— Я не против, — ответил, с улыбкой наблюдая за тем, как Женька, держась одной рукой за раму, другой за подоконник, свесила обе ноги, приготовившись спрыгивать. Если бы не гитара, я бы её подхватил, конечно, а так просто страховал. Благо, первый этаж — невысоко. Мы как-то раз шутили, что это единственное, с чем ей повезло в жизни.

— И что теперь? — поинтересовалась Женька, уже приземлившись и отряхивая свои штаны. — Будешь петь мне серенаду на детской площадке?

— Почти. Для начала надо купить чё-нибудь пожрать, играть на голодный желудок отвратно. Предлагаю зайти в KFC.

— Походу, кто-то сегодня заработал, — Женька усмехнулась.

— Возможно, — даже вполне точно. За три дня, учитывая один не рабочий, вышло две восемьсот — в целом, норм. Хорошо бы откладывать, конечно, но есть тоже надо. Да и Женьку хотелось порадовать.

В KFC мы набрали крылышек и картошки, в Магните взяли два энергетика и реально пошли на площадку. Парков поблизости не было, на автобусной остановке сидеть не айс, так что выбор, как обычно, сводился к одному.

Закат догорел, в девять вечера детей уже не наблюдалось. После нашего ужина Женька уселась на скрипящие железные качели, покрашенные в зелёный, как почти во всех дворах, а я остался рядом на лавочке с отсутствующей деревяшкой. Кроме наполовину пустой песочницы и горки, разрисованной чёрным маркером, здесь больше ничего и не было.

— Прикинь, я совсем не помню, как играла на детских площадках. Как будто и вовсе маленькая не была, — девушка раскачивалась, то выпрямляя, то поджимая ноги, и скрип аккомпанировал её словам.

— Я вообще, кажется, не играл. Либо тоже нифига не помню, — ответил, настраивая гитару. Потом, задумавшись, добавил: — Хотя подожди. Играл, когда в сад ходил. Помню, мы с пацанами устраивали догонялки постоянно, и у меня вечно коленки разбитые были. От бабки доставалось, если она приходила забирать.

— А я помню, что у меня в детском саду была игрушка любимая. Маленький пластмассовый тигр. Я за него с другими девчонками дралась: так хотела, чтобы он только мой был.

— Так вот откуда у тебя собственнический инстинкт пошёл, — я рассмеялся, поймав грозный взгляд Женьки.

— Ой, слушай, как будто у тебя его нет. Люди все такие, — кажется, качели возмутились вместе с девушкой и стали скрипеть ещё громче.

— Я вчера от сердца сигарету оторвал, о чём ты. Делюсь со всеми даже тем, чего нет.

— Ага, только не секретами своими, — Женька уже почти что взлетала.

— Ну, должно же быть что-то личное, а? Пароль от телефона и карты и так отжала.

— Ты сам сказал.

— Ладно. Один — ноль в твою пользу, — я перебирал пальцами струны, прислушиваясь к звучанию. Песни Андрюхи Пирокинезиса были не из простых. — Прекращай скрипеть там и иди сюда.

Женька спрыгнула с качелей так резко, что у меня даже на мгновение остановилось сердце.

— Не настолько же быстро, ну.

— Сам так делаешь постоянно. Нечестно, что только я боюсь, как считаешь? — девушка села рядом со мной на скамейку, тяжело дыша. Дурочка.

— А с чего ты взяла, что я испугаюсь?

Женька ничего не ответила на это, только улыбнулась и сказала:

— Играй давай.

— Как скажете, барышня. Это серенада посвящается вам.

Несколько начальных аккордов. Где-то орали какие-то мужики, и как раз в этот момент я отключился, задумчиво глядя на Женьку, кутающуюся в чёрную куртку, кусающую губы и изучающую что-то в темноте.

— Там, где океан касаток
И хитрый жук по небу
Катит солнца шар на запад
И еле тлеющей дугой
Как хвост электроската, моя тоска...*

Девушка обернулась и теперь смотрела на меня так, как будто впервые видела.

— На самом одиноком корабле
Я приду к тебе с клубникой в декабре
Просто верь мне, как ребенок, что так можно,
Тогда сможешь ты
Сорвать плоды
Те, что другие не смогли...

Мой голос периодически срывался из-за сигарет, которых я в последнее время выкурил слишком много, но пальцы всегда находили нужные струны. Мне редко удавалось сыграть что-нибудь классное Женьке, и я не собирался сбиваться.

— Все полимеры пропиты, но мы живы вроде бы
И против всех законов логики
Дороги сходятся в одну мелодию, один мотив,
Дай мне только, как рычаг, гитарный гриф...

В этой песне, как и во всей музыке Пирокинезиса, было много меня — так много, что я иногда задыхался. Хотел научиться писать так же. С таким же чувством.

— На самом одиноком корабле
Я приду к тебе с клубникой в декабре
Или в январе, или в феврале, или ещё попозже
Лишь один вопрос: "А ты дождаться сможешь, а?"

Польке я никогда не играл то, что больше всего трогало. Как-то так получалось. Наверное, подсознательно мне всегда хотелось оставаться честным.

— На самом одиноком корабле
Я приду к тебе с клубникой в декабре
Просто верь мне, как ребенок, что так можно,
Тогда сможешь ты
Сорвать плоды
Те, что другие не смогли.

Под конец Женька уже не смотрела на меня. Когда я отложил гитару, девушка вдруг положила голову мне на плечо, и я, обняв её, почувствовал, как она вздрагивает.

— Тебе холодно?

Женька ещё сильнее прижалась ко мне, и я услышал тихие всхлипывания. И снова испугался.

— Чего ты плачешь?

— Ничего, — пробормотала девушка. — Ты дурак, Алекс. Но я тебе верю. И всегда буду тебя ждать.

На это я не нашёлся, что ответить, поэтому просто ещё крепче обнял Женьку. Было странно, неловко от этих слёз, а внутри всё-таки почему-то тепло.

Так мы и сидели какое-то время, пока вокруг шныряли угрюмые люди, бездомные коты и ослепляли фарами машины. Может, я бы и не отказался остаться в этом моменте на всю жизнь. 

──────────────

*строчки из песни pyrokinesis "Я приду к тебе с клубникой в декабре".