За стенами города

Я стоял у ворот, не решаясь войти, и думал о том, что нет на свете места хуже церкви. Моя мать ходила туда каждое воскресенье, отец — раз в месяц и по праздникам. Тогда они обязательно брали меня с собой. Пространство давило, от запаха меня начинало мутить. Особенно отвратительны были службы, когда приходилось по часу стоять на ногах и слушать монотонные проповеди, в которых я понимал только слово "Господь". Мои родители в этом плане были особенными. Даже пост перед Пасхой соблюдали — и меня заставляли. В доме больше месяца не было мяса. Спасала меня только Полька, которая преспокойно ела котлеты в любое время года.

— Матвей, я понимаю, это тяжело, но мы должны, — мать стояла рядом со мной, хотя я бы предпочёл её не видеть. В голосе было столько сострадания, как будто это я собрался умирать. Что она знала о моих чувствах?

— Да, конечно, — процедил сквозь зубы и перешагнул черту. Никакой чёрной футболки, мать заставила меня надеть чёрную рубашку отца под пиджак. Мне проще было не спорить, как обычно.

Возле церкви находилось ещё человек семь, но Полькиных родителей среди них не было. Мы пришли раньше, внутрь никто не заходил. Среди пришедших я знал троих. Двое — супруги, друзья семьи, третья — Полькина бывшая одноклассница. Ещё стояли три девушки — наверное, подруги Польки из университета — и какая-то пожилая женщина.

Всё вокруг было ещё мокрое и серое, казалось, что вот-вот пойдёт дождь. За церковью находилось северное ростовское кладбище, самое большое в России. Повод для гордости. Я не представлял, где там можно было ещё найти место для захоронений. Казалось неправильным, что Полька будет окружена со всех сторон мертвецами, как мой дед, к которому мы два раза в год приезжали с родителями. Заодно искали могилу прабабушки и бабушки по материнской линии в этих бесконечных кварталах. Обычно была жара, всё зарастало травой, и мы горбатились там с восьми утра до полудня. На следующий день обнаруживалась куча ссадин и укусов насекомых.

Я слышал, как подъехала машина, затем ещё одна, но не мог заставить себя посмотреть на вход, лишь сделал шаг назад, освобождая дорогу.

Гроб несли отец Польки и её дядя. Крышки не было, но я не мог ничего увидеть. И, наверное, в глубине души не хотел.

Следом шли Полькина мать, Рита, бабушка, остальные родственники, с которыми я не был лично знаком. Заходили в церковь по очереди. Мы были предпоследними.

Этот потолок поглощал весь свет. Не слишком большой храм с иконами и неприятным запахом ладана. Гроб поставили лицом к алтарю на две деревянные табуретки, и я не смог сдержать дрожь, прокатившуюся по телу, как только увидел лицо. Рефлекторно опустил глаза вниз. Это не могла быть Полька. И всё же это была она.

Найдя в себе силы вновь поднять глаза, я стал всматриваться с болезненной тщательностью. Авария не изуродовала тело — либо его так хорошо загримировали. Глаза закрыты, на голове — бумажный венец, в руках — какая-то икона, ноги покрыты белым покрывалом. Всё белое — ещё хуже, чем красное. Полутьма скрывала цвет кожи, свечи отбрасывали причудливые тени.

— Подожди, сынок. Ещё будет время попрощаться, — я обернулся и увидел, что вышел вперёд всех. Сделал шаг назад, к матери. В этот момент что-то внутри окончательно оборвалось — и я потерял возможность чувствовать.

Кто-то дал мне свечу. Священник монотонно читал проповедь, а я смотрел на огонёк и вздрагивал каждый раз, когда воск падал на руку. Меня мутило от всё усиливающегося запаха и казалось, что я нахожусь в каком-то трансе. Перед глазами мелькали картинки. Полькина улыбка, Полькин смех, наши прогулки, совместные просмотры фильмов и то, как она пела песни Высоцкого под гитару. Её голос смешался с бормотанием священника, и всё казалось нереальным...

Я очнулся, когда люди стали по очереди подходить к гробу. Кто-то просто целовал венок и икону, кто-то что-то говорил. Полькина мать стояла долго, её плечи дрожали. Подошёл отец — и они вскоре отошли. Рита не стала задерживаться. Потом была моя мать, прошептавшая мне на ухо, что я должен попрощаться — и наконец наступила моя очередь.

Странно было видеть так близко настолько знакомое и настолько чужое лицо. В нём не было ничего от Польки. Ни улыбки, ни веснушек — только тёмно-рыжие, поблёкшие волосы, заострённые черты лица. Я не хотел прощаться и не знал, с кем. Эта Полька была чужой, ненастоящей. От неё пахло чем-то стерильным.

— Ты не хотела бы видеть себя такой, правда? Прости, что допустил это.

Стекло иконы было ледяным. Я никак не мог отпустить мысль о том, что Полька не здесь. Что это всё ещё сон.

Мы поехали на кладбище на чьей-то машине. Я не следил за дорогой. Всё плохо помнил, как в тумане. Запах сырой земли, лопаты, незнакомые люди, опущенный внутрь гроб, деревянный крест и фотография сверху, чьи-то слова, неожиданно сильный ливень. Потом поминки, где мне в горло кусок не лез. Воспоминания, разговоры. Пару раз ловил мрачный взгляд Риты. Все остальные пытались казаться весёлыми, но одно дело — хоронить старика, а другое дело — дочь. Разъехались быстро, когда Полькиной матери стало плохо.

Состояние транса так и не прошло, но меня вырвало почти сразу, как мы вернулись домой. Я выпил таблетку и закрылся в комнате, отгородившись от матери. Голова болела, меня пробирала дрожь.

Я лёг в кровать, сбросив всю одежду, и закрыл глаза.

***

Мы лежали на траве, над головой — голубое небо и солнце, которое совсем не слепило глаза. Пели птицы, дул лёгкий ветерок. Наши руки почти соприкасались. Внезапно Полька спросила, повернувшись ко мне лицом:

— Ты бы хотел уметь летать? Как птицы.

— Нет, что интересного в воздухе? — я ответил неохотно, с улыбкой рассматривая знакомые черты.

— Можно посмотреть на землю с высоты. Увидеть всё, что не замечаешь. Разве не здорово? Я бы хотела, чтобы у меня были крылья. Улететь далеко-далеко...

— А я?

— Я бы взяла тебя с собой, но ты ведь не хочешь летать, — девушка рассмеялась. Ветер распушил её волосы, вспыхивающие огнём на солнце.

Я хотел сказать, что, если она просит, я тоже полечу, но Полька уже не слушала. Она быстро встала на ноги и побежала по земле куда-то вперёд. Я хотел её окликнуть, но слова застряли в горле, когда трава начала желтеть. Она всё сохла и сохла, пока мягкость не сменилась колкостью. Там, где Полька бежала, оставались следы крови. Меня парализовало, и я не мог сдвинуться с места, наблюдая за тем, как разрастаются красные пятна, превращаясь в лужи. Польки уже не было видно, небо заволокло тучами, гремел гром.

А потом пошёл дождь и там, куда падали капли, вырастали кресты и памятники.

***

Я распахнул веки, глотая ртом воздух. На лбу выступил пот, руки были сжаты в кулаки, по телу пробегала дрожь. Я не знал, сколько пролежал без движения, пытаясь восстановить дыхание, пока мышцы полностью не расслабились.

Натянул на себя сброшенное на пол одеяло, с трудом повернувшись на бок. Было ужасно холодно, и после отвратительного сна я чувствовал себя так, как будто едва избежал смерти от удушья. Я не помнил деталей, только Польку, кровь и кресты. Казалось, я сошёл с ума. Но нет — вот она, знакомая комната. Оранжевые шторы, тёплое тёмно-синее одеяло, аккуратно сложенные вещи...

Я понял, что заходила мать. Убрала всё, что валялось, кроме ручек и карандашей — видимо, в назидание. Комната снова была почти стерильной. Тем сильнее хотелось уйти отсюда. Мне никогда и нигде не было места. Личное пространство? Не слышали.

Отвлечение помогло, хотя внутреннее возмущение не было так сильно из-за усталости. Было темно — значит, ночь. Я заставил себя встать и, босиком прошлёпав к стулу, достал из кармана брюк телефон. 23:12. Проспал я, в принципе, намного больше, чем в последние три ночи, но лучше себя не чувствовал.

Из-за двери не доносилось ни звука, мать наверняка спала. Телефон обозначил, что сегодня суббота, хотя значения это никакого не имело. В голову настойчиво лезли мысли о колледже и о том, что Полька не одобрила бы моего наплевательского отношения к учёбе.

— На этот раз у меня уважительная причина.

Прозвучало жалким оправданием. Я помнил, как ещё в школе мы делали разные уроки вместе. Учиться в параллельных классах было не слишком удобно, зато по русскому Полькин класс всегда был впереди, и я мог списывать. Редко учил правила, но интересовался физикой. Может, потому что у нас преподаватель хороший был. И в сдаче экзаменов мне это помогло, даже повлияло на выбор специальности, хотя сисадмином я решил стать больше из-за хорошей зарплаты и удобства. Итого: в учёбе разочаровался почти сразу, в колледж ходил не так чтобы часто. Около года подрабатывал в KFC, потом ушёл и вот уже как четыре месяца сидел на шее у родителей. Снова.

Я никогда не понимал, как Полька могла столько всего успевать. И учиться, и заниматься волонтёрством, и танцевать, и давать уроки игры на гитаре, и вести свой блог.

Вспомнив о блоге, я открыл Телеграм. Два дня назад там была куча комментариев, где активные подписчики взывали к Польке и спрашивали, почему нет постов. Всего у неё на канале аудитория была в тысячу с чем-то человек — неплохо, учитывая то, что на рекламу она не тратилась. Всех привлекала её открытость, вечно хорошее настроение, умение говорить красиво и интересно.

Комментариев набралось ещё больше, но последние выражали соболезнования. Повсюду стояли плачущие смайлики, вопросительные знаки и разбитые сердца. Я пролистал вверх и нашёл сообщение от Маргариты Высоцкой: "Полина погибла в дтп. Постов больше не будет".

После этого Рита ничего не писала и не отвечала ни на "какой ужас, какая трагедия", ни на "этого не может быть". Я в который раз стал просматривать предыдущие посты. Ни намёка на то, что что-то должно случиться. Ссылка на новое видео на ютуб, статья о любви к животным, фотки Мартина, стихи, цитаты из книг. Ни слова о том, зачем ей надо было в торговый центр.

Пальцы сами нашли нужный профиль. Я набрал сообщение, движимый каким-то непонятным стремлением всё выяснить.

"Ты не знаешь, зачем ей нужно было в торговый центр?"

Рита ответила почти сразу, несмотря на позднее время.

"Не знаю. Она меня никогда не предупреждает".

Через пару секунд окончание сменилось на "ла".

"Может, ты догадываешься?" — я не сдавался.

"Нет. Чего ты хочешь?"

"Понять".

"Я тебя разочарую — мою сестру понять невозможно. Но это был несчастный случай. Точка".

Девушка вышла из сети.

Конечно, это был несчастный случай. Что ещё это могло быть? Во мне просто говорила моя паранойя. Разве я всегда предупреждал Польку о том, что иду в магазин?

С этим было сложно смириться, и голос внутри меня всё не замолкал, сколько бы я не пытался его заткнуть.

— Только ты и могла меня успокоить, — тихо прошептал я, вздохнув. Хотелось спать, но вместе с этим я боялся закрыть глаза. Снова кошмар, снова паника, снова холодный пот. К тому же, свою норму я уже пролежал в кровати. Шесть часов — это рекорд.

Когда я приезжал на ночёвку к Польке, мы тоже спали мало, но совсем по другим причинам. Смотрели допоздна аниме, когда были младше, потом фильмы. Объедались чипсами, пили какао. Нашим любимым сериалом был "Твин Пикс" — мы, кажется, посмотрели все серии. Полька любила комментировать, всегда размахивала руками от прилива эмоций. Притворялась великим детективом.

Я помнил её ещё совсем маленькой. Как в шесть лет мы залезали на тютину*, соревнуясь, кто быстрее сорвёт самые сладкие ягоды. Меня отец потом ругал за испорченную одежду, ей почти всегда сходило с рук. Тютина была ягодой детства, мы постоянно ей пачкались, но потом ходили довольные. Ели даже немытую. Дружили с соседскими детьми, многие из которых потом уехали, но больше друг с другом.

Мать говорила, что мы познакомились в песочнице на детской площадке. У меня какой-то мальчик отобрал игрушку, а Полька мне её вернула. Всегда было так неловко слушать про тот случай — как будто я был хлюпиком, не умеющим за себя постоять. С другой стороны, иначе мы бы с Полькой не встретились.

С самого начала у нас была договорённость: если кто-то обидит другого, он принесёт шоколадное мороженое, и тогда мы обязаны будем друг друга простить. Это действительно работало, как ни парадоксально. Не сработало только в тот раз, когда я узнал, что Полька соврала мне.

Тогда мы ещё хорошо общались с Алексом и Саби, нашей бывшей соседкой. Однажды договорились встретиться на обычном месте — Парамоновских складах, полузаброшке возле Набережной. Мы с Саби прождали этих двоих около часа. В итоге они пришли запыхавшиеся, рассказывали что-то про собак. Ну, мы поверили. А потом Алекс проболтался, когда мы о чём-то говорили вдвоём, ожидая девчонок возле кафе:

"...все эти поцелуи — штука вообще не прикольная. Я тогда так орнул с того, что Полька попросила её научить".

Естественно, после этого ему пришлось отвечать на мои вопросы. Оказалось, что в тот раз, когда мы с Саби их ждали, Алекс пытался научить Польку целоваться. Это даже звучало бредово. Целоваться, как друзья.

Наверное, Полька мне нравилась уже тогда, раз я так её ревновал, пусть и не задумывался об этом. Мы не разговаривали больше недели, я не принимал мороженое. Потом всё-таки помирились, конечно. С Алексом у неё никаких отношений не было, и она объяснила это просто тем, что не хотела опозориться в будущем. Нам тогда было по четырнадцать. Глупые обиды, глупые поступки.

Хотя Алекса после этого я всё-таки стал недолюбливать. Мы и до этого не слишком хорошо ладили — были слишком разными, — а потом вообще стали общаться только с девчонками, наедине молчали. У Алекса кроме нашей появилась и другая компания, где он зависал с "крутыми парнями", поэтому общих интересов у нас становилось всё меньше. Не только арест его матери был виноват в том, что мы перестали собираться вместе. Саби вообще уехала в Москву насовсем.

Вспомнив о прошлой компании, я подумал о том, что стоило бы, наверное, сказать Алексу. Кто бы, кроме меня, ему ещё сообщил? Всё-таки Полька иногда писала ему. С другой стороны, зачем? Со мной делить горе он явно не будет.

— Как бы ты поступила, если бы погиб я, Полька? Рассказала бы всем вокруг или продолжала бы верить, что это всё неправда?

Я знал, что она рассказала бы. Хотя бы просто потому, что не могла что-то долго держать в себе.

Вздохнув, нашёл профиль в ВК с размытым изображением на аватарке и именем Александра Литвинова. Набрал:

"Полька погибла в аварии. Чтобы ты знал".

Звучало ужасно, но ничего лучше я придумать не смог. Отправил. Снова лёг и спросил себя, почему тогда Полька попросила именно Алекса. Неужели я был для неё таким же неудачником, как и для многих других? Ну не мог же Алекс ей нравиться, правда?

— Почему я не спрашивал тебя об этом? Боялся быть неправильно понятым. Боялся услышать то, к чему был не готов. А теперь ты мне не ответишь. Разве что во сне. Приснись мне один раз в хорошем сне. Пожалуйста. 

———————————

*тютина (диалект.) - донское казачье название тутового дерева или шелковицы, плоды которого - самые сладкие ягоды из известных в мире.