Жадность денег
Варвара (мама Милли )
Я привыкла к свету софитов, к восхищенным взглядам и шелкам, а не к запаху детской присыпки и скучному лицу её отца. Он никогда не понимал, что актрисе моего уровня нужна не «семья», а сцена размером в целую жизнь. Самаэль был другим, он был из того же теста, что и я жадный до жизни, до денег, до власти.
Я ненавижу Милли. Каждый раз, когда я смотрю на неё, я вижу его этого святошу, её отца. Когда он сбежал думал, что спас её, когда продал всё наше имущество и пытался забрать девчонку себе, оставив нас с Самаэлем ни с чем. Он называл это защитой ребенка, а я называю это воровством. Он украл мой образ жизни! Он лишил меня того, что принадлежало мне по праву.
Да, мы с Самаэлем были любовниками прямо под его носом. И что с того? Мы планировали забрать все деньги и исчезнуть, оставив детей и эту скучную бытовуху позади. Мы заслужили эту роскошь. Но её отец всё испортил. Он не смог вынести, что я выбрала мужчину сильнее него, и решил разрушить наше будущее.
Теперь он в могиле, и это единственное место, где ему самое место. А Милли... она лишь живое напоминание о том, как близко мы были к абсолютному триумфу. Она сорняк на моей идеально выстриженной лужайке. И я не успокоюсь, пока не увижу, как она потеряет всё, так же, как потеряла я из-за её отца.
Самаэль
Вид этого человека, угасающего на больничной койке, доставлял мне почти физическое удовольствие. Он всегда был слабым. Даже когда он узнал о нас с Варварой, вместо того чтобы драться как мужчина, он начал прятать деньги и документы. Он думал, что, продав имущество и забрав Милли, он что-то докажет.
Глупец. Всё, чего он добился это моей искренней ненависти.
Я помню тот день в больнице. Запах антисептиков и этот мерзкий писк приборов. Я стоял над ним, глядя, как жизнь по капле уходит из этого никчемного тела. Он больше не был препятствием. Он был просто мусором, который нужно было вынести. Когда всё закончилось, я почувствовал невероятную легкость. Наконец-то деньги, которые он так судорожно пытался спрятать, станут досягаемыми которые он так долго копил за счет своей компании и акции. А на свою женушку не тратил даже нуля. Ну, или хотя бы их часть.
Я выходил из палаты, поправляя манжеты своего дорогого пиджака, и столкнулся с ней. Милли.
Она стояла в коридоре, бледная, с этими своими огромными зелеными глазами, которые достались ей от него. В тот момент я увидел в её взгляде не просто горе, а подозрение. Она видела меня. Видела, как я выхожу из комнаты её умирающего отца с улыбкой, которую не смог скрыть.
Я ненавижу её так же сильно, как и его. Она свидетель моего триумфа и свидетель того, как мы с Варварой едва не потеряли всё. Она думает, что сможет защитить наследие отца? Что она так и сможет работать с Даниэлем? Она ошибается. Я пришел в ту палату, чтобы закончить одну главу. И я не остановлюсь, пока не сожгу всю книгу, включая её саму.
Я видел в ней не женщину, а рычаг. Не потому что я судил её за что‑то лично, а потому что она стала слабостью моего сына и угрозой моему плану. Когда этот мальчишка привёл её к нам на дачу, я решил либо она отдаёт его мне то есть разрушает их связь либо он останется тем, кем я не позволю ему быть. Когда она в конце концов сказала то, что я требовал, я почувствовал не радость, а окончательное подтверждение своей власти. Я сделал так, чтобы он поверил и тем самым лишил их обоих права на правду. Это была моя победа не убийство, не кулак, а уничтожение доверия между ними. Пусть это будет моим знаком, что я умею добиваться целей тоньше, чем простая жестокость.
Если она решит признаться... что ж, я напомню ей вкус тех нескольких дней в подвале. Кровь гуще воды,но власть гуще крови.