Аромат тьмы

Киллиан торопился, но не бежал. Сесть в тюрьму за убийство, совершенное его братом, было последним, чего он хотел.

И все же бегство означало бы страх, а страх был недопустим. Но он мог отступать, как зверь, зная, что добыча подождет, а охотник — нет.

Кулон на груди обжигал сильнее, чем обычно, это настораживало. Киллиан стиснул зубы, ощущая, как напрягаются мышцы лица, и прижал ладонь к груди сквозь ткань толстовки. Он ощутил трещину, тонкую, но глубокую. Сквозь обсидиан пробивался его собственный аромат, смешиваясь с запахом поджаривающейся кожи.
«Симфония просочилась в тишину», — подумал он.

Легкий, едва уловимый запах, как шлейф духов в пустой комнате. Кедр. Горький миндаль. Пыль после дождя и что-то пьянящее. Достаточный, чтобы любой Пробуждённый рядом с ним рухнул на колени, хватая ртом воздух. Конечно, такая концентрация не убила бы, но явно вызвала бы приступ удушья.

Киллиан перемахнул через три квартала, поднялся по пожарной лестнице на крышу, миновал её, спустился с другой стороны и нырнул в неприметную дверь. Лишь когда он запер за собой три замка и задёрнул шторы, позволил себе выдохнуть.

«Почему та девушка на мостовой устояла на ногах? И эти глаза, шрам из сна — всё это неспроста». - Эта мысль пульсировала в голове и откликалась где-то глубже.

Она лежала на мостовой, прижимая ладонь к виску, и смотрела на него. И даже показалось будто видела насквозь, и цеплялась за каждый секрет, как за струны.
Его запах, даже ослабленный треснувшим Кулоном, не подействовал на неё. Ни на одну клеточку.

Киллиан стащил плащ и бросил на спинку стула. Пальцы сами потянулись к внутреннему карману — он вспомнил, что перед выходом, когда он спешил к музыкальному залу, он заметил конверт в почтовом ящике. Выдернул машинально и сунул в карман, но так и не вскрыл.

Теперь он разорвал конверт. Внутри — один сложенный листок. Мелкий, чёткий женский почерк.

«Найди носителя со шрамом. Это ключ к Сехмет. Не дай Совету забрать её. Верь ей».

Киллиан замер. Сехмет. Слово, которое он не слышал ни от кого, кроме матери. И то — в детстве, до пожара, когда она ещё была жива и напевала колыбельные о богах, которых никто в Лондинии не помнил. Записи о них были только в Верховном ольфакторном совете, в утерянных книгах и в ее рассказах.

Лишь на минуту почерк казался знакомым — как старая мелодия, которую напеваешь и не можешь вспомнить слов. Но память молчала. Кулон всегда глушил не только запах, но и что-то ещё — эмоции, воспоминания, сны. Он забирал всё то, что делало его человеком.

Он подошёл к дальней полке, где в нише за книгами спрятал бронзовую статуэтку Сехмет с львиной головой. Единственная вещь, которую мать успела сунуть ему в руки перед тем, как вытолкнуть из горящего дома.

Сегодня, стоя в одиночестве, он снова взял ее в руки. «Но это ведь не ты, мам?» — шёпотом то ли сказал, то ли спросил Киллиан. Ведь точно знал ответ, он был на пепелище своего дома, видел обгоревшее тело и знал, там остался только пепел и кулон, который несколько часов назад выжег его кожу и дал течь.

«Сейчас не время это разглядывать. Сейчас важно другое: кто-то мог знать. Кто-то знал о девушке. Кто-то знал о нём. Кто-то вёл его — или заманивал в ловушку».

Он сжал Кулон в ладони. Она разбила его защиту одним своим присутствием.
И вместе с трещиной в Кулоне что-то треснуло и в нём самом. Потому что он вдруг вспомнил.

Два года после того, как он надел Кулон и поклялся себе, что больше никому не позволит быть рядом. Но он был молод. И он был один.

Её звали Лисса. Она работала в аптеке на Нижнем рынке. Она не была Пробуждённой — «серая», как и большинство в том квартале. Она не могла чувствовать запахов, и именно поэтому он позволил себе приблизиться. Думал, что Кулон держит всё под контролем. Думал, что его «Симфония» заперта навсегда.

Он ошибся.

В тот вечер они были у неё в каморке за аптекой. Лисса смеялась, стягивала с него рубашку. Он целовал её — жадно, неумело, с голодом, который копился годами. Он забылся в ней.

В одно мгновенье запах, густой как туман в лесу, заполнил собой все вокруг— и Лисса замерла. Он отстранился. Она посмотрела на него — удивлённо, счастливо. Улыбнулась. И умерла.

Он держал её за руку. Когда всё закончилось, он сидел на полу её каморки, голый, опустошённый, и смотрел на Кулон и не понимал. Ведь этот артефакт должен скрывать его запах, он должен был защищать всех от него самого. Он не помнил, сколько прошло времени, прежде чем он смог встать, одеться и уйти прочь. Он не помнил, как добрался до дома.

Но теперь, когда кулон треснул, а память хлынула обратно. Он был встревожен, зол. Он вспомнил Лиссу. Её смех. Её тёплые руки. Её удивлённые глаза в последний миг. И он вспомнил ночь после пожара — двоих патрульных, которые пытались остановить обезумевшего от горя парня, бегущего сквозь Серые кварталы. Он не коснулся их. Они просто подошли слишком близко — и упали. Их лица были такими же, как у Лиссы. Умиротворёнными и мертвыми.

Тогда он не понял. Он списал всё на дым, на панику, на всё что угодно, кроме правды. Но после нее, он понял, его запах словно яд. Эта чертова Симфония убивает всех.

С тех пор он не позволял себе ничего. Ни друзей. Ни любовниц. Только одиночество, расчет и равнодушие. И до сегодняшней ночи это работало.

Киллиан открыл глаза. Он не заметил, когда закрыл их. Воспоминание смыло, прилив, оставив после себя мутный осадок пены. Но что-то изменилось в нём самом. Словно замок, который он считал неприступным, дал трещину — и сквозь неё просочился не только запах, но и что-то ещё. Ярость. Голод. Надежда и тьма.

Он посмотрел на Кулон. Трещина всё ещё светилась.

Он подошёл к пробковой доске на стене. Шесть лиц. Шесть имён. Шесть смертей, которые он не смог предотвратить. Не мог понять, КАК он находит нужные запахи.

Исраэль Блэквуд.

Серафина Мур.

Джулиан Вэллс.

Лидия и Себастьян Флинт.

Магнус Кросс.

Лазарь Вейн.

Все они были убиты его братом. Все они пахли «Симфонией» — гнилой и фальшивой.
"Чертов, Линус!" - если его не остановить, новые фотографии лягут на доску. Но сейчас Киллиан смотрел на старые снимки и вспоминал лишь глаза той девушки со шрамом.

Киллиан убрал записку в карман рубашки, ближе к треснувшему Кулону, потушил лампу и сел в темноте. Завтра он начнёт искать её.

А ведь он даже не догадывается, что через три дня придёт в клуб «Миракль» и узнает, кто из них дичь, а кто охотник.