Воскресенье
Вы когда-нибудь останавливались на секунду и осознавали, что если бы вы не встретили определенного человека, ваша жизнь была бы совершенно другой?
Воскресенье. Обеденное солнце заливает светом кабинет Ларса Розенберга, который является главным редактором ежедневной газеты «Наши дни». Сейчас март 2015 года. После долгой зимы, наконец, выглядывает солнце, согревающее нас своими теплыми лучами.
Ларс сидит за своим столом, на котором разбросано множество документов, листов, пустой бумаги и журналов. Я разглядываю застекленный шкаф, заполненный множеством наград и грамот на имя Ларса: «Лучший журналист 2005 года», «Лучшая статья за сентябрь»...
- Чушь! – внезапно рявкает Розенберг, - и это ты называешь стихами, Мэй? Жалкие четверостишия!
- Вы не будете их печатать? – спрашиваю я, прекрасно зная ответ.
- Буду ли я их печатать? – переспрашивает Ларс и злорадно хохочет, - да этот жалкий набор букв на стенах туалета да в лифте можно чертить. На большее они не годятся.
- Отлично! – в бешенстве кричу я, - замечательно просто!
Мне вдруг становится невыносимо жарко. Солнце, тиканье часов и мелодия по радио давят на меня так сильно, что у меня складывается чувство, что стены сужаются, и я скоро умру.
- Тебе нехорошо? – равнодушно бросает Ларс, но я пропускаю это мимо ушей.
- Но чем они так ужасны? Нет, я знаю, что мне далеко до Шиллера или же до Гёте...
Ларс Розенберг начинает так сильно смеяться, что я готов поспорить, в конце он поперхнется. Я не обладаю даром ясновидения, но все происходит в точности так, как я и предполагал. Он наливает себе стакан воды и пьет.
- Я надеялся, что они вам понравятся, - тем временем продолжаю я.
- Надеяться всегда лучше, чем отчаиваться, - говорит Ларс, цитируя Гёте, - надейся дальше. Быть может, настанет день, когда Бог наградит тебя талантом, и ты научишься писать.
Тоже мне, критик! Да что он понимает в поэзии? И внезапно я вспоминаю все его награды, и мне становится еще хуже.
Я выхожу из типографии и перехожу дорогу, успев задеть плечом какого – то толстяка. Он машинально произнес «извини», но я прошел мимо. Как странно... извиняться ведь должен был я. Но мне сейчас не до этого.
Писать стихи – это всего лишь хобби, не более. Но благодаря моему другу Крису, я рискнул и все же показал их Розенбергу, за что получил жесткую критику. Вряд ли после этого мне придет вдохновение.
Перехожу дорогу на Тунисштрассе и не замечаю, как на меня двигается велосипед. Избежать столкновения невозможно, и через секунду я уже лежу на асфальте, а велосипед – на мне.
Не знаю почему, но мне кажется, что я слышу голос Жизни, которая кричит «2:0 в мою пользу, неудачник!».
Мгновение спустя до моих ушей доходит встревоженный вопль:
- Боже мой, Боже мой, Боже мой!
Передо мной стоит девушка лет двадцати. Ее короткие волосы растрепаны, сама она перепугана.
- Мне очень жаль, - говорит она, - вы целы?
- Если вы стащите с меня этот чертов велосипед, тогда, думаю, я смогу вам ответить, - в свою очередь отвечаю я, не в силах больше терпеть тяжесть груза.
- Ах, да! – соображает тем временем свалившееся на мою голову несчастье, - я сейчас.
Девушка помогает мне подняться. Я стряхиваю с себя пыль и осматриваюсь. Несколько человек собрались возле нас, но, узнав, что все обошлось, каждый отправился по своим делам.
- Вы целы? – вновь повторяет она, - я ничего вам не повредила?
- Вы? – говорю я, взглянув на нее. Она такая хрупкая, что складывается ощущение, будто она разобьется, если упадет. – Все в порядке.
Я собираюсь уйти, но она останавливает меня.
- Простите меня, пожалуйста, я просто...
Не желая выслушивать оправдания, я ее перебиваю:
- Я же сказал – все в порядке.
Она улыбается и, заправив вьющуюся прядь за ухо, поднимает свой велосипед.
Небольшое кафе «Ням», как всегда, кишит людьми. Его основателем был Якоб Боэр, которого на нашем районе прозвали «кормильцем». Мы частенько зависаем здесь с друзьями, и хозяин на нас уже смотрит как на членов семьи.
Я сижу за столиком у окна. За все время я не заказал ничего. Не знаю, почему я здесь. Может, это место – нечто вроде второго дома, и здесь я чувствую себя родным. Мне не нужно никем притворяться, не нужно строить из себя того, кем я не являюсь, потому что все эти люди, которые здесь собрались – такие же, как я.
Внезапно дверь отворяется, и входят два человека, шум которых заглушает всех собравшихся здесь. Разумеется, это Кристофер и Зеверин.
Они сразу же меня замечают и через секунду стоят у моего столика.
- Привет! Все в порядке?
- Нет, все плохо.
Они переглядываются, Зеверин кричит:
- Кельнер, нам как обычно. – затем, обратившись ко мне, продолжает, - Расскажешь, любитель «крылатых фраз»?
Ненавижу, когда он меня так называет. Да, я веду дневник, в который записываю все понравившиеся фразы из книг. Зеверин вообще заявил, что он против того, чтобы я читал, ибо у меня начинает появляться собственное мнение.
Сам Зеверин ярый поклонник вечеринок и всякого рода шумных посиделок, но с ним отлично можно пофилософствовать. Кстати, в моем дневнике есть парочка фраз, автором которых является сам Зеверин.
С Кристофером дела обстоят немного иначе. Он не любит ни книги, ни вечеринки, его страсть – это музыка, и он частенько пропадает в своем мире, надев в уши наушники.
Под вечер к нам присоединяется Кристина Бах, артистка и дуэтистка, блестяще поющая дуэты и высоким, и низким голосом. Этот невообразимо талантливый человек, к всеобщему удивлению, уже несколько месяцев состоит в отношениях с Кристофером. Почему к всеобщему удивлению? Дело в том, что мать Криса, фрау Эннен, ревнует своего сыночка даже к его собаке по кличке Джиса, и все девушки Кристофера после знакомства с его матерью либо игнорируют его, либо, устроив скандал, бросают. Но Кристина не сдается. Она из того типа девушек, которые сами поставят на место кого надо. Однако их отношения такие сухие и неестественные, что я думаю, что Кристина все еще не порвала с ним только из принципа. Но моего друга Кристофера все это устраивает, и он с удовольствием посещает все ее концерты и маленькие представления.
- Ну, прекратите, дети. – говорит, разразившись смехом, Кристина. - Не надевает он больше ту пижаму.
- Вот и я говорю! – немедля подтверждает Кристофер.
Отрицательно качая головой, Зеверин возражает:
- Брось, Крис! Она тебе очень даже шла.
Все, кроме самого Кристофера, вновь заливаются хохотом. Зеверин, не слушая отговорки, снова заказывает очередную бутылку красного вина.
- Зеверин, неужели ты мне не веришь? – говорит обиженным голосом Кристина.
В разговор вмешиваюсь я:
- Правда? Неужели мальчишка Крис уже вырос, что ему можно спать без пижамы?
- Хоть ты куда лезешь, эх ты, друг! – кричит, смеясь, Кристофер.
- Почему без пижамы? – удивляется Кристина. – Есть у него пижама. Правда, милый? Вон та, с пингвинами, очень даже ничего.
- Не выдумывай. – смеется Крис.
Через некоторое время Кристофер и Кристина, взявшись за руки, уходят. Вслед за ними выходим и мы.
Близится вечер. Я распахнул свое окно, чтобы впустить свежий воздух, пропитанный запахом сирени, которая растет за моим окном. Закат накрывает Кёльн, а скоро его небо покроется пеленою звезд.
Принимаю ванну и, смыв с себя сегодняшний день, засыпаю.