***
***
Татьяна сидела на табурете у печки, у нее на коленях нежился Рысик. За печной заслонкой металось пламя, дом еще не прогрелся, но постепенно заполнялся теплом. Матвей поймал дежавю — вот так же до нее сидела у печи бабушка... Таня улыбнулась вошедшему Матвею, и запечатленный когда-то образ рассеялся.
Другая. Другая женщина — не мать, не бабушка, иначе пахнущая и... внезапно ласковая, привечающая. Но дом принял ее безоглядно, как свою. Рысик тарахтел будто дизель на холостых оборотах, по-хозяйски мял когтями, пятнал лапами и шерстью девичий свитер. И даже не сразу метнулся к миске с предложенным мясом.
Матвей совершенно вымотался, болели бока и саднила разбитая Пашкой губа. Татьяна, по счастью, не стала выпытывать подробности, только деловито обтерла ему нос салфеткой да выдала свою гигиеническую помаду. Потом пили чай с земляничным вареньем, болтали ни о чем, и Матвея неожиданно отпустило, словно вместе со словами из него выходили застарелые занозы: хотя разговор между ними шел совершенно бестолковый.
К вечеру сидели у печи, молчали. Татьяна, наговорившись, берегла тишину — похороны все же. Матвей честно пытался поминать бабушку, но получалось так себе. De mortius aut bene... Как там дальше шло на уроках латыни? «...Или ничего». По всему выходило так, что в материальном плане бабуля оставила после себя много больше, чем доброй памяти.
Кормила? Да вроде нормально, с голоду Матвей не пух. Одевала, обувала. Над душой не стояла, как бывало, у одноклассников за плохие оценки. И в лес отпускала, в любое время и на сколько хочешь. Вот теперь понятно стало, почему.
А еще Аглая Камышная молчала. Сколько ее помнил Матвей, ходила ли она куда, работала ли по дому, сидела ли вот так у печи — всегда бабушка скупилась на слова, словно от лишнего брошенного слова у ней болели зубы и сводило рот. И это молчание воспринималось как тишина совсем иного рода, чем вот сейчас, между Матвеем и Татьяной...
От сопок залегли долгие тени: солнце клонилось к закату. Лес дохнул прохладой — мартовская земля тянула холодом, не успела еще прогреться на солнышке. До города девяносто километров, и автобус уже не ходит. Матвей вздохнул, потрогал теплый бок беленой печки, предложил смущенно:
— Давай до города отвезу? Поздно уже...
А вот Татьяна отозвалась не сразу. Ято'энелл все еще бродил в крови, обострял чувства Матвея. Эмоции и частично мысли Татьяны он воспринимал как свои. Удивление. Желание?.. Сомнения... Разочарование. Попытка вспомнить что- то, объяснившее бы его поведение... Удачная.
— И правда, поздно. Лучше бы остаться предложил, джентльмен, — фыркнула она. — Все равно я своим отчиталась, чтоб сегодня не ждали. И в городе Шелехов... Если б серьезное что-то было, он бы сразу тебя задержал. Думаю, обойдется. Ну его. Сегодня уже хочу просто отдохнуть. Потом скажу, что в деревне у меня связь накрылась, — Татьяна привычно взяла инициативу в свои руки, спустила разомлевшего Рысика с колен.
Белье нашлось все в том же шкафу в зале, пахло сыростью, залежалось: но всегда закупалось в избытке — безразмерные ситцевые простыни и наволочки в развеселый цветочек. Вот только гости к ним редко хаживали. А бабушка все равно складировала запасы годами: и белье, и твердое мыло в ярких пачках, и головные платки... Просто, чтоб лежали всегда, демонстрировали уверенность в завтрашнем дне. Вот и настал, похоже, тот день...
И теперь это все — Матвея. И сэа, констатировавший факт передачи дома, и сельчане, и даже — черти бы его драли, ухмыляющийся Сказочник — все признали в Камышном нового хозяина. В глазах деревенских Матвей явственно читал суеверный ужас — ушел он из поселковой администрации, не дождавшись ответа. Только про Пашку сказал, чтоб забрали его со сломанной ногой: замерзнет же, придурок... Теперь Матвей Камышный тоже — «колдун ебучий». Ну его нахер, с таким связываться.
Да и городские... Матвей вспомнил, с каким неподдельным уважением смотрели на его мать и бабушку, как суетился мужичок на базаре, запродавший ему нож. А ведь тогда Матвей еще и долей той силы не владел. Только принадлежал к нужному семейству. Но сейчас...
Сейчас Татьяна желала его, и даже без ято'энелл выдавали ее с головой и покрасневшие уши, и несвойственные ей ранее попытки прибрать волосы, и суетливое мельтешение пальцев по уже и без того разглаженной простыне... Засматривалась на него, липла глазами, а потом, спохватившись, отводила — и взгляд, и разговор — в сторону.
Конечно. Он теперь завидный жених, что и говорить. У матери вот никогда не было проблем с противоположным полом, мужчины щедро сыпали словами, вниманием, подарками. Впрочем, та взаимностью не отвечала. И правда, зачем бы?.. Все есть, дети, деньги, карьера. С бабушкой та же история — по молодости за ней многие ухаживали, не смотри что ведьма.
Татьяна снова залипла на нем глазами, будучи пойманной, зарделась — но не отвернулась, улыбнулась по-доброму. Раньше Матвей не поверил бы такому счастью, но сейчас его откровенно подбешивало. Значит, теперь все будет так? Встречные девушки будут на него вешаться только из-за свалившегося на голову наследства?
Но если подумать... Татьяне как раз-таки можно. С ней все будет по- честному. Ведь она спасла Матвею жизнь, когда он еще был никем, не имея для себя в виду никакой выгоды...
Впрочем, Татьяна окончательно разбила в пух и прах его подозрения в собственной меркантильности:
— Слушай... Сегодня ты ловко матушку свою уел. Она всегда такая сука? Молодец, что дал отпор, что перед всеми показал, какая она есть... Пусть ей станет стыдно. Я обычно в чужие дела не лезу, но она, похоже, действительно это заслужила?
Матвей облегченно выдохнул. Значит, Татьяна с ним точно не из-за денег. Ей понравился... сам Матвей?
— Заслужила, — подтвердил он. — Давай не будем про нее, а? — и, пока не успел передумать, обхватил Татьяну поверх рук, теребивших наволочку, зарылся носом в теплые волосы...
Рысик уткнулся в ногу, требовательно мявкнул. Раньше он Матвея игнорировал, а теперь вдруг крутился рядом как заведенный. Чего ему надо?..
— Рысика вот возьми с собой спать, — неловко предложил Матвей, разрывая объятия.
Взял себе тоже комплект, пошел в свою детскую спальню, но оказалось, что там всю мебель бабушка вынесла. На полу только клочки пыли топорщились.
Еще одна кровать стояла в ее комнате, и Матвей направился туда, да замер на пороге в раздумьях.
— Ты же не думаешь лечь в постель покойницы? — Татьяна тихо подошла сзади, он не слышал и вздрогнул. Затем отмер, повернулся, и Таня обняла его, осторожно поцеловала, прильнула к груди. Он ответил, ощутил ее эмоции — нежность, любопытство, приятное томление в животе...
Татьяна взяла его за руку, утянула за собой в зал: разом решая вопрос, где будет спать хозяин дома. Рядом с диваном снова засмущалась, и так уже навязывалась дальше некуда... Матвей не умел в эти игры, раньше подобные ситуации обходили его стороной. Он ведь должен как парень быть смелее? Проявить инициативу самому?
Рысик занял наблюдательный пост на стуле напротив и смотрел во все
глазищи. Тишина затягивалась, ходунки затикали особенно зловеще. Матвей вздохнул. Почему он такая бесполезная хрень с яйцами?
— Ну и денек сегодня выдался, правда? — прошептал он, неловко поглаживая Таню по щеке. — Ужасно устал, правда. Я все понял, не дурак. Давай завтра?
Та, пряча глаза, улыбнулась:
— А... Если так, то ладно. Я уж думала, ты из-за другого тормозишь. Ты только скажи, я напишу согласие. Ну, что я согласна, чтобы потом у тебя проблем не было... Не то чтобы я сомневалась в тебе, вот я зануда...
— Мы ж юристы, — облегчение подступило волной. На сегодня Матвей получил отсрочку... Вот только почему внизу живота заныло все требовательнее? И хочется, и колется. — Сто тридцать первая статья и все такое... Нормально это, нам во всем сомневаться. Давай уже спать.
***
И все же не удалось Матвею профилонить свою первую брачную ночь. Дом оказался с сюрпризом — и, влезши по глупости в чужой ритуал, Камышный влез и в чужую (прабабкину?) койку. А Глеб, зар-раза, знал ведь что-то, знал — но молчал! «Любить больно», — всплыли в памяти слова Сказочника. Матвей подумал о человеке, который пожертвовал собой ради прапрабабки: кто он? Как решился навечно запереть свою душу в деревянном срубе? Прапрабабка не любила его, она позволяла ему любить себя, а вот его любовь прошла сквозь десятилетия и теперь свалилась на Матвея, душная как старое одеяло.
Тошно и жалко Матвею стало обоих — и прапрабабушку, и неизвестного паренька, чьи кости лежат теперь под домом... Ритуал принял нового хозяина — Матвея, невзирая на его осведомленность, магические умения и даже пол. И действительно, мальчик-девочка, какая для магии в жопу разница?
Такого стояка по утрам он не помнил лет с двенадцати, а уже после научился вовремя себя успокаивать руками. Но сейчас голову вело, а девичье тепло рядом совершенно сводило с ума. Заломать бы ей руки наверх, стащить соскользнувший с плеча халат еще ниже, посмотреть, какая она там... Сердце кувыркнулось под горлом, как во время приступа астмы, но дышалось на удивление легко. Татьяна же продолжала мирно дремать, согревая дыханием его шею, а грязные мысли продолжали свой стремительный бег. Вжать в подушку. Сонную, теплую, ничего не подозревающую. Накрыть губы своими, прижаться там, внизу, где ломит уже совсем невмоготу, и плевать...
Матвей рывком поднял себя с постели. Обтер слезы после сна, жалости к хранителю дома как не бывало. Он увлекся видом сонной Татьяны и забыть успел про жертвоприношение столетней давности... Рысик похоже, всю ночь так и спал с ними. Заметив внимание хозяина, укоризненно муркнул и демонстративно облизал лапу — мол, смотри, как надо. Может, это дом Матвея толкает на непотребства всякие? И правда, как согрешит он сейчас на сто тридцать первую! Ушел в ванную умыться поскорей, тьфу, неловко как перед Татьяной. Она вроде и не против... Но у них как-то... не по-человечески все, не по-людски. По приличиям же после третьего свидания полагается? У них-то, если так подумать, и первого не выдалось толком... Если не считать тот день, когда Матвей затопил Татьяне квартиру.
А потом он вернулся в спальню и, прижавшись затылком к стене, смотрел как Татьяна досыпает после тяжелого дня, дышит доверчиво в оставленную им подушку, как косые лучи забиваются к ней в волосы, обнимая голову золотистым сиянием. Поцеловал в щеку, ушел тихонько, боясь разбудить, в кухню — и там основательно варил манную кашу. Так делала мама: всю варку помешивая, разбивая комочки.
Ситуация с матерью наконец отпустила, всю жизнь Матвей пытался выслужиться перед ней, доказать, что он чего-то стоит. А теперь... Перекошенное лицо Зои Камышной с побелевшими от ярости глазами снова встало в памяти Матвея, но его больше не тянуло съежиться в комочек в попытке укрыться от материнского гнева. Тьфу... Детский сад-штаны на лямках. Как-то даже жалко ее. Былое величие рассыпалось в прах, растворилось, как крупа в горячем молоке...
И как теперь быть с Татьяной? Матвей больше не мог списывать струящуюся вокруг силу на ято'энелл. То дом питал своего нового хозяина первородной магией, залечил за ночь разбитую губу, даже астма ни разу не дала о себе знать. Как же Матвей желал этого, свободу от матери, ее денег и власти! А вот теперь выходило по всему, что он сам себя загнал в золотую клетку, практически утопил. И неважно, какую бы он девушку ни привел в дом, его сердце с годами будет черстветь все сильнее, а той останется роль безмолвной тени да инкубатора для будущих наследников...
В зале завозилась Татьяна, затем в ванной. Вышла, непривычно сонная и помятая: в универе староста Миронова всегда смотрелась бодрячком, строила их группу и рассчитывала на первый-второй. Но сейчас, в застиранном ситцевом халате, с растрепанными прядками, с розовыми полосками на щеке от простыни, Татьяна выглядела такой родной... Словно вставала она так много лет подряд и приходила в кухню завтракать его, матвеевой, стряпней.
— А я тебе кашу сварил... манную, — благодарность и сожаление, нежность и страх — все смешалось и подкатило к горлу. Матвею следовало бы оставить Татьяну, объясниться и отвезти в город, но не хватило сил ни признать свое поражение, ни оттолкнуть девушку. На долгие несколько минут они замерли в объятиях друг друга.
Татьяна тихо рассмеялась, скользнув пальцами по его спине.
— Гадость какая...
— Я тебе варенье сверху положу. Земляничное. В подполье его еще много.
— Так... — Таня взглянула ему в глаза. — Где ты был, Камышный?
— Да здесь же...
— Нет, где ты был прежде?.. Или я куда смотрела?.. Никто еще не варил для меня кашу, даже манную, и вообще ничего не варил.
Матвей улыбнулся и, не в силах сдержать порыв, поцеловал Татьяну — сам, в губы. Ну вот, опять...
Время замедлилось. Звуки пропали. Пропал и сам Матвей, позабыл свое смущение, и что целуется он в первый раз — а ведь так важно сделать все правильно, Татьяна уже встречалась до него с кем-то...
Таня первая разорвала их поцелуй, неловко погладила его по щеке:
— Колючий ... Можно тебя попросить?..
— Я... дома оставил. То есть... На квартире съемной. — Матвей молча выругал себя. — Можно в магазин местный сходить, все равно надо... — тут он запнулся, подбирая слова, — ...кое-что к чаю докупить.
Татьяна понимающе улыбнулась.
— Можешь не брать. Я все равно на таблетках, — и, видя его недоумение, пояснила: — Не то, чтобы у меня была бурная личная жизнь, просто гинеколог выписала, а то ПМС замучил.
Таблетки, точно. Некоторые девушки еще и так предохраняются. Значит, вообще никаких отмазок Татьяна ему не оставила...
— Но если думаешь, что я собираюсь от тебя залететь самым коварным образом, сходи, конечно, — та расценила его молчание иначе.
Матвей представил, как он появляется в местной лавочке и сходу, в первый же день став хозяином поместья, затаривается презервативами и сливочным маслом (угостить Рысика, конечно же!) — только мотнул головой в ответ.
Но вот следующая мысль прошила его сознание, как перегрузка — трансформаторную будку, и вырубила напрочь все предохранители: у него, Матвея, могут быть дети... Вот прямо сейчас! Вот от этой тепленькой сони, доверчиво заглядывающей в глаза... Его ли это мысль? Раньше он так далеко не загадывал...
Кажется, дальше он тащил ее в зал, подхватив на руки, совсем позабыв, что ничего тяжелее сумки с учебниками не таскал, стягивал халат с девичьих плеч, суматошно раздевался сам... И целовал, зацеловывал смеющиеся губы, ловил ее, увертывающуюся от колючего подбородка, не веря себе от счастья, благоговейно оглаживал выступающие груди...
Остановился только, когда Таня стащила с себя нижнее и доверчиво прижалась к нему обнаженным, и, неожиданно подкачанным, животом. Матвей некстати вспомнил, что его Танюша ходит на дзюдо (или как там, крав-магу?), и у ней не застрянет как врезать, так и сделать это помощнее, практически по- мужски. На первом курсе влезла она разнимать драку двух дебилов из «золотой молодежи»: одного окатила водой для цветочков, второму двинула под коленку. Первый еще попытался залупаться, но после лейки Татьяна сняла со стены огнетушитель. После этого ее единогласно выбрали старостой.
— Ты же... Вдруг я тебе больно сделаю?
— Так, Камышный... — Таня рывком притянула его голову, приложила ухом к своим губам: — Продолжишь тупить — я тебе точно двину, понял?
Оказалось неожиданно удобно, словно Матвей всю жизнь этим занимался. Словно Таню сделали для него и под него, такую мягкую снаружи — и скользкую, тесную внутри... Руками совсем иначе ощущается, больнее и злее... И запах, и прикрытые вздрагивающие веки, и дыхание — одно на двоих. И дом дышал теперь уже вместе с ними. Глазами Рысика молчаливо взирал на их страстную возню, но не ревновал: точно зная, что неизбежно захватит сердце и душу Матвея — это лишь вопрос времени. Так отчего бы и не позволить хозяину эту безобидную связь? Может быть, от нее явится на свет следующая хозяйка, которую дом продолжит любить? Любить так, как способен только он...
И правда, где Татьяна была всю жизнь Матвея? И жил ли он? Или только существовал? И любил ли его кто-то вот так — без оглядки, такого, какой он есть — колючего, неловкого, задыхающегося от счастья?
Матвей помнил тепло, исходящее от Змеиного камня — и тогда он впервые понял, что нужен кому-то на этом свете. Помнил самозабвенную страсть, которой лучился дом, — удушал, сковывал, подчинял. Но из настоящих, живых людей первой стала Татьяна. И она же шла с ним на равных, Матвей не чувствовал себя задолжавшим: она принимала его ласку с жадностью, благодарила в ответ жаром губ, касанием ладоней, смущенным шепотом... Учила и училась, спрашивала, пробовала, позволяла.
Не посмеялась над ним, когда он излился в нее буквально в первые же минуты, продолжала целовать, направляла его пальцы, кончила сама, крепко сжимая его ладонь бедрами.
— Ты выйдешь за меня? — вырвалось само, как только Матвей отдышался. — И сам подивился своей наглости.
— А? — Татьяна подняла голову с его плеча, убрала влажную прядку за ухо, улыбнулась лукаво. — Так вот он какой, синдром девственника...
— Что, так заметно?
— Нормально все. — Таня поежилась зябко, накинула халат на взопревшую спину, но вставать не стала. Улеглась обратно, уткнулась носом в его бок. — Но ты бы, и правда, подумал сперва — в море полно рыбы, а ты за первую хватаешься.
Матвей улыбнулся, поглаживая ее растрепанное каре. На него снизошло умиротворение и приятная усталость, хотелось заснуть вот так, в обнимку, несмотря на полуденное время. Он даже сам не отдавал себе отчета, что, оказывается, ему так хотелось... С девушкой...
— Но если ты до конца универа не передумаешь, я, пожалуй, соглашусь, — Татьяна привычно взяла инициативу в свои руки. — Мне больше нравится вариант «тупо расписаться». Или ты планируешь родню позвать?
— Да пошли они... — вяло отмахнулся Матвей.
— Ты даже не представляешь, как я тебе за это благодарна, — вдруг разоткровенничалась Таня. — Мой бывший... Помнишь же его, придурок тот с филфака, — все мозги мне вынес со своей маменькой. Приперлась к нам на съемную квартиру в первый же день «цветочки поливать», он ей адресок скинул... Ну ты прикинь? Я еще все надеялась, что вот он перерастет, что мозги на место встанут. Хрена лысого! Стеснялась спросить под конец, а ему точно пуповину в роддоме отрезали?
— Зато мне повезло, — Матвей перевернулся к ней лицом, обнял, блаженно прикрыл глаза, внутренне ликуя — да, она рассталась с тем парнем, у ней точно никого сейчас нет... — И я тебя ни за что не отпущу.
Таня вздохнула.
— А ты вот совсем большой. Без мамы и такую кашу заварил... С земляникой, ага. Координаторам теперь разгребать.
Отсмеявшись, ели остывшую манку с земляникой. Ее теплый лесной запах почти отогнал запах тлена, все еще мерещившийся Матвею, но мысли о проклятом доме не давали покоя, и он, наконец, решился:
— Кажется, я сделал глупость...
— Что, передумал на мне жениться? — неловко пошутила Татьяна.
— Все дело в доме, — вздохнул Матвей, отложил ложку в сторону и выложил ей все, что понял о том ритуале во сне.
— Обратись к Шелехову, — подумав, Таня ободряюще накрыла его руку своей. Разговор плавно ушел в обсуждение незначительных и безобидных вещей, словно и Матвей, и Татьяна разом решили не затрагивать больше дела необъяснимые и тревожные, чутко ощутив, что не стоит нарушать то невесомое счастье, которое они создали в объятиях друг друга. И все же Матвей понимал — отрицая проблему, ее не решить.
Как быстро он, Матвей Камышный, станет бессердечным отморозком навроде Сказочника? Что будет чувствовать, проживая бок о бок с девушкой, которую больше не любит? Что расскажет их общим детям? Какими глазами будут они наблюдать за матерью, сохранившей чувства (насчет Тани Матвей почему-то не сомневался) и безответно привязанной к своему супругу?
После полудня Матвей увез Таню в город, вернулся на съемную квартиру. И уже там, сортируя носки-рубашки, понял: дело не в нем. И не в Тане. Вопрос надо решать — радикально. Раз и навсегда.
Вот только... В случае с магическими ритуалами, связь нельзя порвать простым и очевидным решением. Скажем, если Матвей решился бы сжечь дом ко всем чертям, далеко не факт, что связь его отпустит. Скорее всего, будет так: он потеряет и жилище, и силу, дарованную ему домом, но тот продолжит изводить его странными снами и безумной своей навязанной страстью... Одностороннее расторжение контракта, чтоб его.
Матвей сам не знал толком, на кой он поперся к матери в тот день? Вывалить на нее очередную «радостную» новость? Та ожидаемо распсиховалась еще больше, зато Андрей неожиданно встал на сторону младшего братишки. Вот только чем он мог помочь? Реально помочь? Такой же маг-недоучка, без связей, без денег...
Домой Матвей вернулся поздно, один. Дом теперь явственно вонял тленом. Казалось, проклятая могила под ним за сотню лет все никак не расправится с телом того несчастного паренька... Что сама земля отвергает вложенный в нее нечестивый дар.
Рысик ждал Матвея, принес трупик мыши — нет, не от него разило, свежий, разве что голова отгрызена. Матвей тайком прикопал добычу за баней: пусть не обижается, еще тащит.
Ночью спал вполглаза, вздрагивая каждый раз при попытке уснуть: стоило забыться тревожным сном, как дом заполняли шорохи, скрип половиц, а могильный запах, казалось, бродил по дому, ввинчиваясь в ноздри...
Не спал Матвей и вторую ночь, и третью. И в универ он не поехал. Им овладело странное оцепенение, хотелось — но не моглось — выйти прогуляться, поесть, ответить на звонки. Татьяна, отчаявшись, прислала голосовое с требованием закрыть прогулы, либо взять себе, наконец, академ. Вслушиваясь в ее строгий голос, Матвей грустно ловил знакомые нотки...
А вот уже на следующий день Танюша напугала всерьез: ей-де приснился озабоченный дедок, представился Тарасом, рвался лобызаться в десны, Лидой называл. Со слов Татьяны, типичный «неприкаянный». Та незамысловато послала дедулю в пешее эротическое, отчего тот страшно обиделся, но пока что больше не снился. А вот за Матвея она страшно переживала: ни в Тхан'Маар, ни в Тхан'Саанг проводница не словила бы эту дрянь, всегда ходила осторожно. В реале тоже воздерживалась от тесных отношений и обещаний. Ближайший подозрительный контакт состоялся в доме Камышных. Татьяна еще неловко отшутилась, «вот уж не думала-не гадала, что и от девственника можно подхватить букетик».
Прапрабабушку Матвея действительно звали Лидией. Аглаю схоронили через одну могилку от нее, та приходилась бабе Лиде внучкой. Места на погосте Камышные выкупили себе лет на двести вперед: вся аллея под березками вправо от ворот.
Значит, дом принял Татьяну за бабку Лидию. Вот уж он, наверно, порадовался, что в кои-то веки хозяин привел не зятя с мудями, а крепкую здоровую невестку... Даже домой к ней поперся, отчаявшись «достучаться» до Матвея. Или он принимал их за единое целое?
***
Матвей, вконец измучившись, бессильно смотрел в темную стену. Свет он не включал: надеялся хотя бы в эту ночь поспать. Может, ну его? Расслабиться, впустить в себя чужое сознание? Так же, как и Метельского... Не съест же дом его, в самом деле? Бабушки как-то пообвыкли, может, и у него получится?
На радостях, что «Лида», наконец-то, спасовала, дом расщедрился на череду лихорадочно-откровенных снов, где Матвея сжимали с обеих сторон: Татьяна и тот, черноволосый, из первого сна со свадьбой... А Матвей принимал в себя — и заполнял, и брал — и отдавался. И это ощущалось так невыносимо сладко, так болезненно-нежно, что хотелось умереть между ними и застыть в вечности всем вместе... Чтобы никто не беспокоил, чтобы ни на что не отвлекаться... Потому что все мирское казалось таким ничтожным, низменно-суетливым и бестолковым. И — самое страшное — Татьяна из сна казалась Матвею роднее и ближе, чем Татьяна настоящая...
Утро пришло с ломотой в паху, только Тани рядом — не было. Догоняться в ручном режиме Матвей не стал. Побоялся, что окончательно утонет в грезах. Привычно злился на себя за слабость и самообман.
И страх, конечно же, никуда не делся. Всю жизнь Матвей шевелился и делал что-то по указке. Сперва бабушки, затем — матери. Словно никогда не имел собственнных желаний, словно он — голем, из самых простеньких, полностью послушный воле своего создателя.
Он переехал к бабушке, хотя плакал и скучал по матери. Самые ранние воспоминания его всплывали о том, как мать — большая теплая фигура в осеннем пальто — отцепляет, отшвыривает его руки от себя, что-то вещает сверху строгим голосом, и уходит за скрипучую дверь — навсегда.
Он переехал обратно к матери, в душный пыльный город, провонявший бензином, сжимающий его грудь болезненными спазмами. Порвал в душе хрупкую связь со Змеиным камнем... Так ни разу и не приехал, потому что ему велели. Потому что маму надо слушаться.
Он поступил учиться на юриста, хотя ненавидел монотонную зубрежку законов и истории про людей, нарушивших тот самый закон. Потому что мама знает, как лучше.
А чего хотел сам Матвей?
Теперь он боялся, что не хочет уже ничего. Татьяна — единственное светлое воспоминание из его реальной жизни — меркла в ослепительном сиянии любви его дома. Проклятого дома, в котором все завертелось.
Так хочется остановить это чертово колесо, жить настоящей жизнью, завести живую девушку, найти работу по душе — вот только... Если не станет дома, к кому он, Матвей Камышный, пойдет околачивать пороги? На чьи деньги доучиваться? И магия... И снова пользоваться жалкими ошметками способностей мага-землянина. Больше он не сможет... Матвей сглотнул... Постоять за себя. И что тогда, Пашка-Хлыст его подкараулит и убьет? А Глеб... еще и изнасилует?
«Ты молодец, что дал ей отпор», — неожиданно вспомнились слова Тани.
«Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел», — сонно прошептал Матвей в темноту.
***
Когда Матвей снова решил «продинамить» ухаживания дома, тот в очередной раз неприятно удивил: астма вернулась. Матвей проснулся, задыхаясь, не помня себя от липкого ужаса — сердце заходилось под горлом, и, казалось, он уже с минуту не дышал вовсе.
Рысик обиженно мявкнул, мазнул когтями на прощание, слетая с груди хозяина, но Матвей, занятый лихорадочными поисками ингалятора, ощутил царапины сильно позже.
А ведь Рысик честно пытался его разбудить. Раньше спал рядом, а тут сверху залез и как будто даже скребся, давил широкими лапами. Словно дом испугался, понял, что перебрал лишку с репрессиями.
И Матвей тоже понял. Одно дело, если дом угробит только его, Матвея. А вот если Танюшу с собой прихватит, то Матвей ему уже этого никогда не простит. И себе не простит.
***
Этой же ночью Матвей, едва окунувшись в навязанный домом сон, шагнул в изнанку. Прежде он так не делал, не ходил на изнанку во сне. Тхан'Саанг встретил его не привычным мглисто-серым сумраком, но беспроглядно-беззвездной темнотой. На ощупь Матвей нашел бревенчатую стену и подушку под собой, только не бамбуковую (бабушка только такие покупала, чтобы в машинке стирать), а «пылесборную», покалывающую жесткими остями гусиных перьев.
Выключателя под рукой не оказалось. Пол тут же одарил Матвея занозой в палец, — некрашенный, чтоб его... И запах тлена пропал вовсе, сменившись чем-то знакомым, здесь же, в деревне... Овечья шерсть?
Матвей не рискнул шароебиться в потемках, и следующим днем приготовился: нашел на чердаке керосиновую лампу, заправил ее, зарядил телефон, положил под подушку фонарик на батарейках, зажигалку, спички... Уснул тут же, днем. Даже шторку забыл задернуть, так вымотался.
Телефона и фонарика под подушкой не обнаружилось — Матвей этому не удивился. Технически сложные предметы перетаскивать туда-сюда — это надо по меньшей мере, быть сэа. Если и они так умеют вообще.
А вот лампа сияла напротив, уже зажженая, и коробок спичек ткнулся в ладонь после коротких поисков. Только тьма, как живая, сжималась вокруг источника света, пыталась выдавить его, как Матвей — занозу совсем недавно.
Матвей взял лампу, чертыхнулся: хватанул с непривычки как попало, обжег пальцы. Попытался высветить комнату — вопреки всем законам физики, пятачок света обрывался в полуметре от его руки: наглухо, как черным саваном перекрытый.
Запах шерсти усилился, добавилось загадочное постукивание: глухое, как «по жопе ладошкой», говаривали деревенские.
Матвей прикинул, где находится: проснулся он там же, где и прилег в реальном мире, в зале. Только не на диване, а на старой кровати, с деревянным еще дном. Стук доносился из бабушкиной спальни.
В спальне же теперь стояли только стол да чурбачки самого грубого вида, некрашенные, еле-еле тронутые рубанком. Как только Матвей вошел — стук сразу пропал. Скрипнула половица, да вот только с запозданием в пару секунд. Сперва прогнулась под чужой ногой, а потом, словно спохватившись, скрипнула как положено.
Страх усилился. Тот же липковатый ужас, который Матвей словил, проводя ритуал и увидав в зеркале за собой бабушку-покойницу...
«Не давать вещей в руки», — повторил про себя Матвей. — «Не брать. Не говорить свое имя. Ничего не обещать».
На столешнице валялось брошенное впопыхах рукоделие: Матвей узнал колодку для валенка, скалку-валялку да ворох прочесанной шерсти. Такие у многих деревенских на чердаках пылились. У них вот тоже, Матвей днем, пока лампу искал, приметил краем глаза.
— Дед Тарас! — рискнул позвать Матвей.
И — ничего. Матвей сходил в кухню, нашел там все ту же беленую печку, и даже затейливо разрисованную в петушки, но ни намека на газовую колонку и плиту. Попробовал открыть входную дверь, но тут же опасливо попятился — тьма в сенях подступала вплотную, лампу словно в черную воду окунули. Закрыл дверь, заглянул на всякий случай и в свою старую комнату — никого.
«Это он меня боится, сволочь», — догадался Матвей. — «Света боится, мухомор трухлявый».
Вернулся в спальню, присел на чурбачок напротив стола, лампу поставил с краю, подальше от шерсти — загорится неровен час, спалит Матвей дом, как и планировал при худшем раскладе, и снова позвал:
— Здравствуй, дед Тарас, поговорить надо.
На сей раз неуловимый призрак не стал таиться, вернулся к столу — но в пятно света лезть не спешил. Матвей видел только его руки, черные от шерстяного жира.
— И ты здрав будь, коли не шутишь, — голос «деда» звучал сдавленно, как у заядлого курильщика, и как будто издалека, словно тот сидел в другом конце комнаты. — Ты чьих будешь?
Матвей, памятуя о технике безопасности, сказал уклончиво:
— Новый хозяин дома. Бабы Лиды праправнук.
— Ишь... Хозяин он, — недоверчиво проскрипел дедок в ответ, впрочем, сам выходить по-прежнему не спешил. — Знавали мы таких хозяев. А ну-ка, ату его!
По полу ударили тяжелые когтистые лапы. Проскребли по половице, с явным наслаждением впиваясь в сырое дерево.
— Привет, Рысик, — прошептал Матвей, и, прерывая кошачьи потягушки, взял кота к себе на колени. Тот довольно муркнул, боднул головой в ладонь и принялся деловито мять лапами колени Матвея, явно наслаждаясь «правильной» температурой гостя.
— Гляди-ко, не соврамши, и правда, хозяин, — голос звучал расстроенно. — А Лида что сказывала, когда придет?
Матвей вздохнул. Дело оказывалось сложнее, чем он думал.
— Умерла баба Лида. Уже лет семьдесят как. Внучка ее Аглая — моя бабушка. Она тоже умерла, недавно совсем. Теперь я дом унаследовал.
Матвей ощутил, как же остро ему не хватает знаний по ритуалистике: учился он по гражданской специальности, в чародейские дела не лез. Все обрывочные сейчас сводились к следующему: перед ним — неприкаянный, призрак-умертвие, частично сохранивший остатки старой личности, ведомый сильным чувством. Только это чувство, словно якорь, держит его в мире живых и манит к ним.
Однажды он наблюдал, как соседка, девяностолетняя старуха с нижней улицы, медленно сходит с ума. Бабушку Аглаю звали к ней, память поправить, только все без толку. Та забывала имена родных, собственную дочку начала называть тетей, а потом и вовсе — мамочкой, ходила под себя, газ открывала, поджигала газеты в туалете... Когда она, наконец, скончалась, соседи дружно выдохнули. Да уж, такую старость никому не пожелаешь.
И вот этот бедолага тоже растерял последние мозги, сидит тут в потемках добрую сотню лет...
— Тебя баба Лида наняла хранителем дома, помнишь? — терпеливо продолжал Матвей. — А ты мне спать не даешь, дев...— он сбился, сглотнул и продолжил: — Невесту мою по ночам пугаешь, куда это годится?
— А-а, так это она давеча в доме печку топила? — неожиданно обрадовался дед. — А я уж думал, Лида... Пошел к ней сам, еле нашел, а она меня — ну хуями крыть. Да затейливо как, я, когда на флоте служил, таких загибов не слыхивал!
Матвей едва сдержался, чтоб не рассмеяться. Могет Танюша, могет...
— А вот неча чужим невестам непотребствами всякими докучать, — неожиданно для себя перешел на деревенский манер Матвей. — И вообще, в первую ночь, когда я в наследство вступил, ты и со мной... Содомничал.
Матвей угадал: дедок смачно выругался — точно, тот еще замшелый гомофоб. Но сейчас это оказалось только на руку.
— И продолжаешь меня принимать за Лиду, — упорно добивал Матвей, — и астмой меня сегодня душил, а если б я совсем откинулся?
Наконец Тарас отозвался виновато:
— Ты уж прости меня, грешного. Память совсем ни к черту. Глаза не видят... Ноги еле ходят, мерзну все время. Лида приходила разок, просила забор поправить. Я ее приобнять хотел, а она убегла сразу... Не захаживала больше. Правда, что сто лет прошло?
Матвей честно попытался представить реакцию прапрабабушки на объятия в кромешной темноте с чем-то закоченевшим и окровавленным, и только вздохнул.
— Правда. Царя расстреляли, в космос слетали, БАМ построили, а ты тут все сидишь...
— Про царя-то я помню, чай, не совсем дремучий.
— Вот и тебя... тоже расстреляли, — грустно пошутил Матвей.
— Зарезали меня, — неожиданно покаялся Тарас. — Добровольно на жертву пошел, чтобы с Лидонькой хоть одну ночку побыть...
Матвей, теряя терпение, разозлился:
— Ты не ночку, ты всем нашим бабам-Камышным сотню лет уже мозги засираешь! Гребаный этот ритуал, они только домом этим живут, на всех им плевать! Знал бы ты, какая моя мать сучка, я это только сейчас понял, когда с другими людьми общаться начал... Что Лида тебе наобещала? Жизнь вечную? И как живется, не кашляется?
Неприкаянный ожидаемо рассердился в ответ:
— Да кто ты такой, меня судить?! Мальчишка сопливый, молоко подотри, не обсохло!
Матвей медленно выдохнул, положил руку на лампу, притянул свет к своему лицу:
— Я так-то на юриста учусь, — обронил он, и пояснил: — На законника, по- вашему. И в сортах людского дерьма, к сожалению, разбираюсь. Вот ты думаешь про себя, любовь у вас с Лидой? Ею там и не пахло. Только голый расчет двух психически больных.
Тарас сжал киянку так, что пальцы у него побелели даже сквозь слой грязи, а Матвей продолжал:
— Она выбрала жизнь с другим мужчиной. Ты наплевал на ее выбор. Любовь — это взаимное уважение. Ты уважил бы ее, оставив в покое. А ты что? Чем думал? Мудями?
Матвей чувствовал себя, словно уже не по канату идет, по воде — причем даже не позволив ей из приличия замерзнуть. По идее, свет пока удерживает эту тварь, да и Рысик в этом мирке владеет некой силой, и он явно на стороне Матвея, но стоит ли вот так безоглядно бесить истинного хозяина дома?
Матвей решился, спустил Рысика под стол, выбросил вперед руку с лампой: и свет выхватил, наконец, лицо собеседника — землисто-серое, с застывшими чертами, замершими зрачками... Черноволосый парень, кудрявый, едва ли старше самого Матвея. В уголках рта — кровь. Но уже в следующий миг зрачки ожили, сжались в точку, неприкаянный сложился пополам, заслонился руками:
— Убери... Больно.
Матвей милосердно отстранился, но говорить продолжил:
— А она наплевала на твое право жить без нее, разойтись миром. Дала тебе иллюзию семейной жизни с ней, обманку, по-простому говоря, и ты на эту обманку клюнул, — с горечью продолжал Матвей. — А сама она всю жизнь с другим дедом прожила. Так где промеж вами любовь-то?
Рысик, примолкший до этого, снова затарахтел как трактор, полез обратно на теплые матвеевы колени. Пальцы на киянке разжались. Неприкаянный «оживал» на глазах, растерянно моргал, щурясь на свет, слизал кровь с губ... Черты правильные, молодой, лицо открытое, доброе... И чего бабе Лиде не пришелся ко двору?
— На тебя наверняка все девчонки деревенские заглядывались, — закинул удочку Матвей. — Говоришь, на флоте отслужил, рукастый, валенки, вон, валяешь... А ты уперся, «Лида-Лида». Что у ней, поперек, что ли, было?
— Ты вот что — такие разговоры на трезвую голову не след вести. Хоть бы проставился для начала... — Тарас с силой провел по лицу, отложил работу.
Отлично, вспомнил про выпивку. Явно вспоминает, обрастает деталями личности. — Говоришь, на законника учишься? Ну, глядишь, толк из тебя выйдет: вредный, дотошливый...
— И газет еще принесу, — прикинул Матвей, мысленно открещиваясь от мысли спаивать «дедулю». Тот и на трезвую голову неслабо так фестивалит... — Грамотный?
— Да... читаю, медленно только. Ты неси, все равно здесь скука... — хохотнул неприкаянный, — ...смертная. Что-то само здесь появляется, шерсть-от и валялку на чердаке нашел... А валенки готовые сразу пропадают.
Теперь свет разливался по всей комнате, как положено.
— Я попытаюсь связаться с начальством, хочу... — Матвей помолчал, постарался аккуратно подбирать слова, — ...ритуал с домом завершить. Но это время займет. Может, что и вовсе не получится. Только ты это... Про Лиду не думай. Потому что ритуал меня вместо бабы Лиды подставляет, а я уже месяц не сплю, все прячу от тебя свою задницу.
Неприкаянный рассмеялся уже совсем как живой.
— Я постараюсь, — снова взгрустнул тот. — Память у меня нонеча дырявая. Тут помню, тут не помню... А живые, кто по дому ходит, для меня все как Лидонька пахнут...
— Меня Матвей зовут, — Матвей здорово рисковал, называя себя, но выспаться нормально хотелось даже тут — во сне.
И неприкаянный снова среагировал так же, как и зрачками на свет — по-живому. Протянул пятерню в ответ, и его ладонь ощутимо потеплела в руке Матвея:
— Тарас. А чего ты меня дедом зовешь? Если говоришь, мы с Лидой так и не пожили?
Матвей вздохнул:
— Ты же все-таки женился на ней. Пусть и ненадолго. А родила она быстро, вот и гадай, может, что и от тебя.
— Ты это... — Тарас не спешил выпускать руку Матвея, тот уже начал ощутимо волноваться, да и обожженые пальцы заныли, — дом сожги к хуям. Сил моих нет.
Матвей замер, боясь спугнуть хрупкую тень понимания между ними. Он припас еще ворох аргументов, приготовился убеждать, уговаривать, — но сейчас, судя по всему, достаточно просто молчать и кивать с умным видом... В памяти проносились выступления знаменитых адвокатов, овации судебного зала, но Матвей никогда не подумал бы, что и он однажды скажет правильному человеку в правильном месте нужные слова.
— Был бы у меня такой товарищ — голову на место прикрутить... Может, оно и по-другому вышло... Нельзя человеку столько лет маяться, не по-божески это. Время тут иначе идет, ждешь-ждешь сам незнамо чего. И Лида-от как все вывернула. Значит, не она то косточки мои топтала, еще и внучки ее пристроились... Сама на покой ушла, а мне, стало быть, вольной не положено? Сожги, да с под порога выкопай что найдешь, на погосте схорони.
— С бабой Лидой? — уточнил Матвей, стараясь не думать, какое лицо будет у матери, когда она узнает об осквернении памяти еще одной своей родительницы.
— Ну ее в пень. Отдельно схорони. И крестик поставь, чтоб точно не встал.
Матвей коротко кивнул в ответ. Сегодня он провалил все правила по ТБ — и имя сказал, и пообещал, осталось только...
— И керосинку-от оставь, — попросил Тарас. — А то я в потемках как исть все позабуду сразу...
***
Азра шла впереди, удерживая на голове поднос с разношерстными мисками — остатки из разных сервизов. Обувь она сбросила еще в кабинете, мягко семенила по каменным ступеням босая, голая спина в вырезе платья особенно выбешивала. «Неофициальный» официальный разговор, чтоб его. Шелехов в очередной раз споткнулся, прикусил губу, чтобы подуманное осталось исключительно в его голове. Лестницу вырубили как попало и черт знает сколько столетий назад медными еще зубилами, — да так с тех пор и оставили. Памятник культуры все-таки.
Азра же не оступилась ни разу, вовремя компенсируя перепады высоты и повороты, лопатки завораживающе скользили под кожей. Шелехов и сам с удовольствием скинул бы земную форму, — ощутимо припекало, но рассчитывал отделаться побыстрей. Да и расслабляться лишний раз не стоило, он хорошо помнил, кто такая Азра.
Мясо, специально подвяленное, начинало откровенно вонять на жаре.
«Котики» с режущим слух повизгиванием стягивались к еде, княжна привычно расставляла миски по скамьям, под стол, на пол беседки, звала зверушек по именам, трепала за ушами... Ни дать ни взять добрая тетушка и племянник на каникулах, отчитывается за тройку по математике...
Темные длиннотелые твари больше всего походили на земных котиков породы «сфинкс», даром что размером с лабрадора, но на деревьях различия сразу бросались в глаза. Питомцы Азры спускались по стволам одинаково ловко и задом, и вниз головой, а на ветках висели, цепляясь всеми лапами словно обезьянки — на которых, собственно, и охотились их дикие родичи в лесах Амины. На Земле так выглядели фоссы, циветы и прочие выкидыши эволюции, сохранившиеся лишь на тропических островках.
Крупный самец первым прикончил свое угощение и полез в тарелку к соседу, пресекая возражения прицельным укусом за шкирку. Тот покорно подвинулся, но Азра прихватила бунтаря за верхнюю челюсть, пропустив пальцы промеж клыков, оттянула его голову назад и рыкнула, имитируя низкие горловые нотки. Зверь прижал уши, зажмурился, как от удара — и получил досрочное освобождение. Почти без перехода Азра вернулась к милой трепотне — пока что исключительно светской. Шелехов поежился: клыки внушали, как минимум, почтение, лезть в пасть к этой твари он бы воздержался. Да и не успел бы, пожалуй, не в этой ипостаси... Засиделся он на Земле, совсем отвык от сэа.
Шелехов прочистил горло, попытался перевести разговор ближе к делу:
— Госпожа, мой отчет у вас на столе, вам все вовремя передали. Я прошу прощения, но так ли необходимо мое присутствие здесь?
Княжна повернулась лицом, с готовностью расплылась в фирменной улыбке. Мона Лиза на ее фоне выглядела бы обдолбанной дурочкой. «Поторопился», — ругнул себя Шелехов. — «Сейчас начнет стебаться. Как обычно, короче».
— Ах, асхад Шелехов... — пропела она, выделив голосом традиционное обращение. «Товарищ», перевел про себя Шелехов. Подобное обращение мелькнуло в земной культуре лет на семьдесят и безвозвратно кануло в Лету. А вот у сэа вполне себе прижилось и бытовало в ходу тысячелетиями. — Понимаю, у вас много дел. Ваш отчет как всегда великолепно составлен и, не сомневаюсь, в полной мере передает суть происходящего.
На сей раз Константин покорно выдержал паузу.
— Вам наверняка известно, что прорицания — тонкая наука. Тонкая и точная, что бы о ней ни говорили скептики. Но мне нужны... как вы это называете... триггеры. Ощущения, воспоминания, эмоции живых участников событий. Пусть вам что-то в происходящем кажется неважным и малозначимым, но для меня... Для меня эти мелочи могут оказаться тем самым путеводным маяком во тьме грядущего. Я служу Империи по мере своих скромных сил, и — простите меня за мое право — требую от вас того же.
«Лапки, лапки... А вот и когтишки показала», — удовлетворенно кивнул Шелехов, предусмотрительно опуская взгляд в клумбу.
— Что от меня требуется?
Азра присела на край скамьи, удерживая спину идеально прямой. К ней на колени тут же запрыгнул тот самый крупный самец и принялся выпрашивать обнимашки, словно и не было ничего.
— Камышные, — вдруг резко перешла к делу она. — Что за семья? Хорошо ли вы их знаете? И что думаете о них?
Шелехов думал, да. В последнее время очень часто, но, по большей части, нецензурно.
— Старшая... Аглая, как я и писал, недавно скончалась. Я проверил, насовсем ушла, остатки души Матвей встроил в себя. — Шелехов помедлил. — Она пыталась через мальчишку выгадать себе время, но тот отмахался. Молодец, шустрый растет.
— Весь в папочку? — попыталась польстить Азра. Не знала? Или хочет, чтобы он это сам сказал, вслух?
— Нет, — Шелехов поморщился. — Не Андрей. Матвей. Мой-то бестолковый совсем, гонору много, а как до дела — сразу голову в песок...
Азра улыбнулась, на сей раз сквозанула эмоцией на ментальном уровне — ехидство. Удовлетворение. Да хидры бы ее драли в три прогиба! Она же еще и первую сотню не разменяла, а уже язык отрастила ядовитый и ездит вовсю на нем, Шелехове, пользуясь правом своей династии...
— Они все — так или иначе ваши дети, — примирительно промурчала княжна, вычесывая подбородок питомцу. Тот терся головой об хозяйку в приступе взаимного умиления, но хранил молчание — эти твари выражают свое удовольствие почтительной тишиной. — Все маги-земляне, кто попадает под вашу юрисдикцию. И, к слову сказать, в последнее время обходилось без особых происшествий, верно?
Шелехов ограничился сдержанным кивком. Еще бы, маги-земляне считались самыми слабенькими, таких и «пасти» легче в разы...
— Да, Земля — сущий рай, для тех, кто понимает, конечно, — вздохнула Азра.
— А еще у вас зверушки такие милые водятся... На моих похожи, но побольше, рыжие красавчики в черную полоску, — она умоляюще посмотрела на Константина в поисках поддержки, но, не дождавшись оной, продолжила: — Любят свою территорию, от чужаков защищают. Ти-гри, кажется?
— Тигры, — выдохнул Шелехов. Вот шельма, конечно, она знала и про тигров, и про его ипостась в Тхан'Саанг... Куда она клонит? Что именно он, по ее мнению, должен защитить?
— Будет очень обидно упустить это измерение под эгиду Дарахинского протокола, вы не находите? — невинно поинтересовалась она, поправляя собственные огненно-рыжие волосы.
Вот оно что. Значит, с паршивой овечки можно состричь лишний клок шерсти. То есть, кроме добычи эфира с Земли можно поиметь что-то еще?
— Я целиком и полностью контролирую ситуацию, — ровным голосом отозвался Шелехов. — И готов предоставить полный доступ к имеющимся материалам, обеспечивать сотрудничество на местном уровне...
— Мне не нужны ваши заверения в собственной профпригодности, — Азра утянула мордочку питомца в сторону, чтобы тот перестал покушаться языком на ее лицо. — Вы уже прекрасно себя проявили. Но, асхад Константин... — прорицательница аккуратно обтерла щеку от слюны платочком, — ...Иногда вам стоило бы проявить хоть чуточку простого человеческого тепла, расслабиться, быть проще...
Шелехов оторопел, попытался сформулировать вежливое возражение, но Азра продолжала развивать тему:
— И тогда к вам потянутся. Помните, я просила вас пообщаться поближе с мальчиком Матвеем?
— Я сделал все, как вы сказали, — процедил Шелехов. — Я общался, неофициально, инкогнито, через третье лицо. Он меня не раскрыл до самого конца, я уверен.
— Общались? Отчего же он тогда совершил ритуал перехода без подстраховки и вашего на то благословения?
Шелехов досадливо молчал, цветы на клумбе оказались насекомоядными — теперь он разглядел пустые панцири муравьев на липких лепестках-ловушках...
«Котик» Азры, — другой, изящный и длиннолапый, неожиданно проявил интерес к гостю — жадно обнюхал штанину, остался доволен результатом и вдруг плюхнулся на спину, подставляя серый в разводах, как у пантеры, живот. Княжна посматривала на них украдкой, и, чтобы не выглядеть совсем уж сухарем, Шелехов наклонился, осторожно погладил зверушку. А та, словно только того и ждала, кувыркнулась на ноги и повернулась к нему хвостом, недвусмысленно оттопырив зад и перебирая лапками.
Азра рассмеялась:
— Это Шая. Нет, вы не подумайте, у меня все стерилизованы, но эта девочка иногда вспоминает свою... — Азра сделала намек на последнем слове: — ... бурную молодость. И она всегда выбирала... — снова намек, с придыханием, — только самых достойных кавалеров.
Шелехов поспешно выпрямился, отряхнул ладони, и, не сдержавшись, таки — сделал полшажка назад. Азра удовлетворенно кивнула. «Спасовал, так и запишем», — светилось в ее лукавом взгляде. В эту игру сэа пыталась с ним поиграть с первой же их встречи. Получив очередной вежливый от-ворот- поворот, Азра нисколько не выглядела расстроенной провалом, повторяя попытки снова и снова. Шелехов же привычно разделял работу и личную жизнь, и всем советовал. Трахать своего начальника? Да ни в жизнь!
— Будущее похоже на сети паука, — Азра снова продолжала беседу в светском русле. Или подбиралась к сути?.. — Нити вероятностей тянутся из одной точки в разные стороны, но мне даровано ощущать, которые из них звенят сильнее... Матвей Камышный — очень важен, — княжна снова цепко взглянула в лицо своего подчиненного, словно вынырнув из забытья. — Почему он так рисковал? Я смотрела отчет, но прошу — проговорите это лишний раз, возможно, провидение благословит меня очередной подсказкой.
Шелехов прикусил щеку изнутри, злость в нем вскипала молоком, перестоявшим на плите, плевалась кусками раскаленной пемзы...
— У Камышного плохие отношения с матерью, — тщательно взвешивая слова, отчитался он. — Думаю, та его шантажировала деньгами, сам он учится и пока сидит на ее шее. Вернее, сидел.
— А что же родовое святилище?
— Дом, — поправил Шелехов. — У землян этот ритуал завязан на собственное жилище. Старый обряд жертвоприношения, интуитивный и, по большей части бесконтрольный — еще со времен бабы яги и царя гороха, — не сдержался он, плеснул в диалог чуточку «человеческого тепла». — Что дает? Да все дает. Регенерацию, усиливает способности, решает вопрос... — он помедлил. — ...с энергией. А это — легкий заработок, власть, авторитет у местных. Вы же сами знаете, маги из землян как из...
Азра предостерегающе кашлянула, намекая, что пора завязывать с «теплом» и вспомнить об субординации.
— Теперь Камышный — официальный владелец, наш специалист подтвердил возникновение связи. Сейчас Матвею ничего не угрожает, я стабилизировал его состояние...
Азра снова залипла «в грядущее», ее манеры и выражение лица на миг вдруг словно стали принадлежать другому человеку.
— Так, — неожиданно резко произнесла она, потерла кончик носа и уперла руки в бока, отчего «котик» сполз с ее груди и обиженно фыркнул, перекладываясь пониже — понадежнее. — Матвей не смог бы провернуть это все в одиночку. Кто ему помогал, напомните? Из городских магов?
— Метельский, — завороженно отозвался Шелехов. Иногда прорицательницы-сэа его пугали. — Оператор экстрактора. Из больницы еще одна дамочка... Они стащили биоматериал и... Твою ж мать! Миронова! Они общались, она наверняка пыталась его учить входить в Тхан'Саанг, вот почему он сразу ее узнал... На той стороне... Послушался... Вернулся...
Шелехов говорил все медленнее, осознавая, что «овечки» за его спиной организовали незапланированную вечеринку и участников в ней оказалось поболее, чем он прикидывал изначально. «Маленькие детки — маленькие бедки»...
— Ритуал с домом — опасен, — вынесла вердикт Азра. — Подобные ему запрещены во всех наших мирах, и не просто из соображений милосердия. Вашим подопечным до сих пор просто везло, что обошлось без случаев явной одержимости.
Шелехов промолчал, пожевал губами. Зная Аглаю и Зою Камышных, он бы не стал столь торопиться с выводами...
— А Матвей Камышный — важен, — повторила Азра. — В ясном уме и добром здравии. Мальчик рос без отца, вы же понимаете, как ему сейчас страшно и одиноко? Помните себя в его возрасте?
— Я всегда думал в первую очередь головой, — отчеканил Шелехов. — И просчитывал последствия. При всем уважении, но я — на посту в
Координационном совете, и мне моя должность...
— ...Все еще в Координационном, — весело отозвалась Азра, снова не сдержав собственную язвительную натуру. — В провинции. Иногда нужно просто брать и делать, чтобы не ругать себя всю оставшуюся жизнь за упущенную возможность.
В ее тоне снова сквозанул и намек, и упрек, но Шелехов проигнорировал попытку сбить себя с толку.
— А сейчас? Чем я могу еще помочь? — Константин старался говорить медленнее, чтобы успокоить себя и не сболтнуть лишнего — с Азры станется воспроизвести сказанное с точностью до запятой спустя и десять лет, и двадцать. — Я и так его не стал наказывать, а вообще-то стоило и задержание организовать, и повозить мордой как следует...
Азра вздохнула, встала, стряхивая с платья короткие темные ворсинки, принялась складывать миски обратно на поднос. Наконец собралась с ответом, переходя на «ты»:
— Официально я не могу ни о чем просить. Но мой список, Константин... В нем — те люди, кто помогут... Кто удержит тяжесть этого бренного мира на плечах. Будь добр к мальчику, проверь лишний раз, как у него дела. Если ритуал будет завершен — я вздохну спокойно. В остальном действуй по обстоятельствам. Привлеки всех, кто может оказаться полезен — у твоих «детишек» уже сколачивается хорошая рабочая бригада, что бы ты ни говорил об их способностях. Организуй, направь, проследи. Пусть все пройдет мирно и без жертв — ну, ты это умеешь.
И, помолчав, добавила:
— Дальнейшие распоряжения — насчет того камня — пришлю позже. Сейчас у тебя и так много дел.
Этот намек Шелехов воспринял уже с благодарностью, козырнул и вышел прочь из княжеского сада.
***
Шелехов намекнул про «больше гулять» и «лес», когда Матвей пожаловался тому на бессонницу. А что там, в лесу? Правильно. Матвей, конечно, рассчитывал на менее опасный вариант: на помощь Координационного совета, самого Шелехова... Только заслужил ли он? Сам ведь заварил эту кашу. С земляникой, чтоб ее.
Но Шелехов совершенно точно одобрил вариант с уничтожением дома. Частью сознания Матвей сожалел — он успел частично «приручить дом», и Тарас, открывший для себя мир современной журналистики, вел себя на редкость смирно. Снились по-прежнему обрывки чужих воспоминаний, но эмоции сменились с животной похоти на тоску и тяжесть осознания.
Матвей стоял на краю леса, решаясь. Вдыхал запах земли, смоченной первым апрельским ливнем. Дождь смывал запах марта, запах тлена, звал из земли первые зеленые стебли.
Да, он лишится дома. Лишится наследства, звания первого городского мага, ему придется соображать насчет учебы и работы... Самому. Больше не прокатит таскать черные камни с изнанки и отбиваться магией от всяких хлыстов. Записаться на самооборону, как Татьяна?
Кстати, позвонить ей наконец, извиниться за долгое молчание. Написать прошение в Конгломерат. Матвей не обольщался — земных магов там использовали как мальчиков на побегушках, ему придется основательно вкалывать, чтобы получить гражданство. Но стоит ли так держаться за городишко, где довелось ему родиться? Все равно для местных он —
«притамошный». Хоть и прожил бок о бок с ними без малого двадцать годков.
Но он сделает это все — сам. И больше никто из престарелых сводников ему не указ: где жить, на кого учиться, и какую в дом приводить невестку.