Стокгольмский синдром

***

Трудно идти, когда с ног тебя норовят сбить твои же мысли. Я держусь, надо просто считать... 3 вороны, 2 воробья, здание 183 дробь 2, красное, как нос у ребенка, плывущего в коляске мне на встречу, ребенку 3 или 4 года, не разбираюсь в детях... зато, хорошо ориентируюсь на местности. Или просто повезло.

Я стою перед зданием, к которому стремилась как грешница в Нотр-Дам, уверенная, что здесь ее никто не достанет, не тронет и не осудит. А грешок за мной имеется...

«One of us» гласила вывеска и рядом руки в боевых перчатках протянутые друг к другу в знак приветствия. Желудок свело. Так всегда бывает, когда стоишь на пороге судьбоносных перемен. Ну это я уже громко, конечно. И все же... Я переступила черту, то есть порог и уткнулась носом к носу с дедом морозом. Ростом с меня, он игрушечный, но веселый - протягивал руки в боевых перчатках, вместо варежек - приглашая в объятия. Ну, это слишком. Номинально, я знаю о его существовании с двух лет. Но вот так вижу впервые, поэтому просто пожала руку. Рука холодная. Моя. Его пластмассовая.

И все же я читер, я пришла сюда в выходной, чтобы обнюхать территорию и успокоиться, пока здесь еще никого нет. Все новое - пугает. А люди - так тем более. В воскресенье все бродят по городу, любуясь украшенным разноцветным городом перед Рождеством или варят грог. Прийти в зал в воскресенье может только трус или одержимый. То есть страстный, с горячим сердцем, в противном случае здесь делать нечего, так как отопление на выходные они выключают. Холодно

В раздевалке как в морозильной камере, темно, сыро и даже немного жутко, так как непонятно где выключатель света. Я села на лавку и почему-то вспомнила про Данко... из рассказа Старухи Изергиль Горького. «Во дурак, он нахрена, ради них, сердце-то вырвал у себя из груди. Им, ненавидящим, злым и неблагодарным, путь в темноте освещать... какая глупость. Так любить?»

Много романтики. Но больше дела. Я сижу и погружаюсь в мысли, вот мой зад воображения спускается на 2, 1 этаж, вот уже нижний, минус первый?
Вот я уже ёрзаю жопомыслей по фундаменту..

Рядом проплыла увесистая тень. Как оплеуха. Но этого все равно было недостаточно и моя мыслежопа застряла где-то между 2,5 и 3 этажом.
Сколько цифр? Зачем они здесь.
Тень стёрла их словно губка со школьной доски. И 2 мне не поставят. Говорю же, цифры стёрли.

– Здравствуй, - раздалось над моей головой, громогласно, как голос Бога, если бы он раздвинул облака и решил посмотреть чем я тут занимаюсь

«А это ещё что за Дементор?» - спросили мои глаза друг у друга, и потеряв интерес, снова спустились к носкам борцовок. Там могла начаться занимательная жизнь, главное повнимательнее рассмотреть трещинки на подошве, строчки швов и блеск лакировочного материала.
Молчать на несанкционированное вторжение - моя давняя тактика.

На мой безответ - брови ссутулились на широком лбу громоздкой тени.

И вовсе это была не тень. Это был рослый молодой человек, прекрасно атлетически сложен. Молодость я определила по глазам, это тот случай, когда тело обманчиво. Он мог походить на мужчину в рассвете сил. Лицо могучее и в черных густых волосах - присутствовала строгость. Но глаза, такие юные, я случайно увидела этот блеск, прежде чем успела ретироваться в ботинки

Что он здесь делает, в воскресенье? Ведь по воскресеньям ходят только трусы... пока зал пустует и никого нет или... страстные и одержимые.

Я хоть и начала не с той ноги, точнее с малодушия, так как действительно трусила перед новыми обстоятельствами, тренером, людьми... все же причисляю себя к числу вторых.

А он?

А он сел рядом

– Ты русская? - спросил поглядывая на меня искоса
– Говорю по-русски, да. - я продолжала уделять внимание своей обуви
– А по-английски? Здесь все говорят на английском
– По-английски тоже говорю, но максимально не правильно, поэтому больше походит на выдуманный мной язык

Он рассмеялся
«Что смешного?» Это было сказано не шутки ради.. хотя.. мне надо было проверить его смех.

От него слишком много света. И ярко. И тепло.
Где все тени?

– Если тебе нужна будет помощь - я помогу, - он встал и посмотрел на меня таким уверенным, самодовольным взглядом. Или добрым. Не смогла понять

Пришлось посмотреть на него. Хорошо посмотреть. Качественно. Чтоб увидеть.
Я повернула к нему голову. Он тоже смотрел на меня. Удивительный.
В глазах карнавал, фестивали, пляски народов мира. Столько живости. Самой жизни!
Они затягивали, как будто из зрачков высунулась рука, протянутая к тебе и приглашающая кружить вместе в танце. Безумно весело.
При этом внешне он был спокоен. Дыхание ровное, мерное.
Я услышала, как мое подстроилось. Синхронизировалось. И я дышала в его ритме. Тихо, медленно, плавно. Совместное дыхание, как покачивание в лодке на сонных волнах. Так дышит море, прежде чем стать океаном. Стать нечто большим

Я отпустила его глаза и уставилась на речевой аппарат, который провозгласил о намерении помочь.
О, что это за удивительная конструкция!
Уверяю, такие вам встречались редко, если вообще встречались.
Я видела только на картинке, в каком-то медицинском справочнике детских заболеваний.
У него была линия, веселая такая, неровная, от уголка губ с одного края и вверх к уху. Как линия контурной карты из урока по географии, заброшенная река, чье название я так и не выучила.

Полуулыбка, словно была разорвана и зашита на скорую руку, неровными стежками, цыганской иглой, каким-нибудь доктором Айболитом под пальмой.
Невероятное откровение. Серьезно. В этом было что-то магическое и чарующее. И это придавало значимости его словам. Шрам - как печать. Закрепляющая, подтверждающая весомость слов.
Я, видимо, слишком долго, а потому заметно, пялилась на его рот. Он опустил голову, как будто раздосадовано, встал, повёл бровями, вместо того, чтоб помахать рукой и сказал, на прощание «если что - зови».

Мне захотелось его тут же позвать, но я знала, что не сделаю этого.
Не из гордости, Боже упаси, у меня ее и на спичечный коробок не насобирается, нет.
Не позову, потому что не знаю как его зовут!
Он не представился. Тоже мне..

Я решила крикнуть ему в след «классный шрам», но подошвы борцовок сказали, что это не лучшая идея. Наверное, до меня их носил Бог Здравого Смысла. Раньше, на мне всё было шито Богом «Кто тебя за язык тянул» и теперь я одеваюсь от Бога Помалкивания.

Я снова попыталась пятой точкой посчитать этажи, погружаясь мыслями. Но дело не пошло, полуулыбка шрама не выходила из моих мыслей и уши были настроены на тень. Что если он снова где-то появится.
За 10 минут это размотала мне нервы, как 10 месяцев в заточении. Ну вот, даже цифры появились.
Я уже немыслимо начала ёрзать по полу, пока не додумалась встать. Надо разогреться перед самостоятельной тренировкой, в знак согласия изо рта выплыло облачко пара. В зале на матах никого не было... только вмятины от следов еще не успели выровняться. Значит он уже уходил, но что он делал в женской раздевалке? В женской? Я выдохнула еще облачко пара и погрузилась в процесс с головой, никакая считалка не помогает так остановить мысли как пекущие мышцы и сбившееся дыхание.

После двух часов тренировки - ощущение выпаренной в бане с веником расслабленной головы.
Побрела в раздевалку, прежде чем зайти взглянула на дверь, там силуэт. Без намека на юбку. Что и требовалось доказать. Собрала свой рюкзак, скинув туда мокрую форму и борцовки, с что-то вопящей мне подошвой.
И усталость стала массажировать мне плечи.
День был насыщенный, дорога домой неблизкой. Хороший момент повторить выученные предметы.
Но одно лицо стёрло не только цифры, но и весь день до «Здравствуй, я тебе помогу».
Пришлось идти с невидящими глазницами, пустым мыслебаком, и рассматривать город носом.
Я вдыхала Стокгольмские крыши, брусчатку, фонарные столбы, и покусывала один уголок губ, справа.

***

Я знала, что так будет. И нечего придуриваться. Так бывает, когда пытаешься совместить несовместимое.
Я обратила взор на уличный ящик в виде кофейни. Надо купить себе доброе успокоительное из кофейных зёрен. Занять рот. Пока я не сожрала себя и мне не пришлось ехать зашивать лицо. И завтра нас уже будет двое из ларца, одинаковых с лица. Эта мысль мне прельстила и я улыбнулась. Но внутренняя пружина под напряжением быстро стёрла эту улыбку.
Ну что ж... выдыхать. Осознавать.
Я уже здесь.
Я. Здесь. – Это такая глубоководная мысль, что можно провалиться на минус четырнадцатый этаж. И поздороваться с землеройкой: «Кофе будете?»

Я взяла с маршмеллоу, чтоб воздушные подушечки сберегли тепло эликсира, пока я дойду до дома. В подарок дали конверт с печеньками.

Поселилась я на чердачном этаже двухэтажной квартиры. На втором этаже обитает семейная пара. На первом их дед.
Не знаю чей именно. Он общий. Они оба его так зовут «дед». Я тоже его так зову. С таким же успехом он уже считай и мой дед.

Третьего этажа как такового нет. Но я есть. И я там живу. В месте, которого нет.
Но комната есть. И кровать, и шкаф, и тумба и недовольная лампа. У неё так расположены ручки по бокам, как будто все время с претензией. Главное в этой комнате окно. Окно смотрит на сердце города, или какой-то другой орган, может селезёнку. Не центр, нет. Но все равно жизненно важный. Окно с выходом на крышу. Расстояние меньше полуметра, потому туда можно спускаться, без риска не влезть обратно.
Я сохранила свой стаканчик, а маршмеллоу сработало как подушка безопасности при аварии, разбухнув и тем самым сохранив тепло. Сейчас сделаем переливание.
Я выбралась из окна своей комнаты на крышу, со стаканчиком и конвертом с печеньками, маленькие в виде... эээ.. чего-то непонятного, мне так и не удалось разгадать замысел пекаря. Внизу проплывали прохожие, огни уже сонного города вяло, неприхотливо перемигивались. Зажигались и гасли окна окружных домов.
А я пыталась дышать. В который раз.
Да, уже можно.
Путь сюда был таким, таким... опять не нашлось слова. Но я до сих пор не могу поверить, что перенесла себя сюда. Всё. Я на месте. И как бывает, когда пересекаешь финишную прямую, усталость от проделанного пути берет своё. И на радость уже нет сил.
Только отдышаться.
Не думая о завтра. Не думая о..

– О!
Черепицы около меня застучали. И рядом приземлимся рюкзак. А за ним парень. К нему прилагался.
Я посмотрела на него в недоумении. Даже неодобрительно. Специально

– Не возражаешь? - спросил он и улыбнулся
– Возражаю - ответила честно
– Почему?
– Вдруг ты намереваешься украсть у меня печеньки
– Я нет. А вот он может

Из рюкзака высунулась морда. Чёрта с два, это енот! Дед, на крыше енот! И он ворует! Я была в восторге
– Ему можно, - ответила я, само собой, придерживая своё изумление. Подумаешь, сижу на крыше с енотом, тоже мне, да со мной такое через день.

– Бери парочку, по-братски, - шепнул ему парень
Само собой этот прохвост утащил весь пакетик и не стал ни с кем делиться

Второй день в Стокгольме, я смотрю на енота поедающего мое печенье

– Они невкусные, уверяю, - подбодрил меня второй за день незнакомец
– Он твой? - спросила глядя как маленькие лапки ощупывают печеньки
– Можно и так сказать
– Значит вы братишки-воришки? В комнате из ценного у меня только борцовки, но вы не особо похожи на борцов
– А ты?
– Что я?
– Ты борец? - его глаза блеснули звёздным небом

Это был странный вопрос. С подтекстом. Как будто он что-то знает. Видел весь мой путь, как и видит сейчас мою усталость.
– Завтра посмотрим, - ответила я
– Волнуешься? - спросил он
– Всегда

Зачем я отвечаю ему? Усталость сподвигает на откровенность. А может мне просто нужен человек, с которым можно разговаривать. Из ниоткуда и в никуда. Зато здесь. Сейчас
– Меня Линда зовут. А его? - я кивнула на енота
– Пушка
– Прикольно
– Да. Мое имя можно не спрашивать, разумеется, - посмеялся он
– А какие твои заслуги? Вот он может своровать печенье. А ты?
– Я Джон
– Это что ещё за Джон? Американец что ли?
– Можно и так сказать
– У вас каждый второй Джон
– А у вас?

Я замолчала. Нет никакого «нас». Есть я. Из ниоткуда. Зато в здесь.
– Ты живешь в этом окне? - он оглянулся через плечо на мое окно
– Да. А ты? Где-то здесь?
– Можно и так сказать
– Беспризорник что ли? - кинула ему
– Нет, - он рассмеялся
– Шатаешься по крышам как приведение? - не отставала я
– А ты живешь на крыше, как Карлсон? - парировал мне
– Ага, только пропеллер мой в ремонте
– Главное долетела, - и подмигнул мне, - хочешь принесу тебе завтра варенье?

Джон встал и закинул рюкзак на плечо. Пушка вскарабкался по его ноге и повис на другом плече
– Чтоб зваться, заслуги не нужны, - сказал с такой легкостью
– Чего?
– Имя. Оно не заслуживается. Это данность
– Не умничай, - огрызнулась я
Его слова меня разозлили. Ведь где злость, там и боль. А больно мне было от того, что я всю жизнь тем и занимаюсь. Заслуживаю имя.

– Значит до завтра, – помахал он мне, и удаляясь, я смотрела как покачивается из стороны в сторону полосатый хвост.
Завтра... при мысли о завтра мне захотелось его догнать и залезть в рюкзак.

Почему я не полосатая с хвостом?

***

В зал я прибыла не поздно, не рано, а точно в то время, чтоб зашнуровав шнурки, отыскав прежде женскую раздевалку, вступить в строй и начать тренировку.

Все понемногу адаптировались к тому, что я иностранка и ничерта не понимаю, и всячески пытались мне помочь, объясняя медленно, по слогам или показывая на пальцах. А потом одним из них, указательным, уверенным, но чуть сгибаемым пальцем, главный тренер указал на парня, который также владеет русским и в случае чего может мне помочь.

Прекрасно, что из всех людей в зале, кто может мне помочь, оказался тот самый парень, помощь которого, я так неуклюже приняла, что выронила из рук, не выказав и толики благодарности. И мы оба остались ни с чем. Он без признательности, я без переводчика.

Парень со шрамом-полуулыбкой явно сторонился меня, и избегал прямого взгляда. К счастью его хватило не на долго. Через 20 минут он сменил гнев на милость, подошёл и спросил:

- Будешь? - протянув мне шейкер с каким-то питьем

Изотоник? Бца? Неважно. Я отказалась без уточнений. Но на ус себе намотала «отходчивый, незлопамятный».

Хотя, что ему помнить? Глядя тогда на его губы зла я ему не желала.

Я любовалась.

***

Я лежала на небольшой кровати у себя под потолком и рассматривала там ничего. Тем временем ноги гудели, как два скоростных поезда, что мчатся друг другу на встречу, угрожающе сигналя, но не желая ни уступать, ни отступать, ни остановиться.
Мое привычное состояние после тренировки.
Зато в голове то поднимался, то опускался шлагбаум.

На мою внутреннюю железную дорогу вторгся пассажир. Торчал из окна и за ухом у него свисал полосатый хвост. Джон улыбался, застав меня распластавшуюся на рельсах.
Ловко вскарабкался внутрь. Лампа неодобрительно смотрела на гостей и Пушка помчался к ней, повиснув на одной из ручек.

– Его зовут Эймон, - сказала я

– Означает «настоящий»

И он торжественно поставил банку мне на тумбу.
Отлично, теперь его имя будет ассоциироваться с настоящим инжирным вареньем.

– А ты не из любопытных, да? - я покрутила банку, пытаясь разглядеть её содержимое

– Мне кажется у нас есть телепатическая связь, я чувствую, что ты сказала ровно столько, сколько хотела сказать

– Надо же, ты что вырос с мамой и бабушкой? Обычно мужчины не столь чувствительны, если только не воспитывались женщинами

– А ты что магистр психологии? Я думал спортсменка, - парировал мне беззлобно

Я зачем-то улыбнулась, хотя веселого здесь ничего не было:

– Ни то, ни другое, - признала откровенно

– А я думаю ты человек, который что-то потерял, - он встал напротив меня

И у меня кольнуло под ложечкой

– Праздничное настроение! - во всю ширь улыбнулся он и дернул меня по носу, который повис унылой сосулькой

Я промолчала, все еще не там, ни здесь.

– Серьезно, всё дело в комнате, она унылая, - и почему-то посмотрел на рассерженную лампу

Пушка клубочком уже спал на моей кровати

– Да, гирлянд здесь не помешало бы, - я согласилась, - ладно, побудь здесь, я отнесу варенье на кухню

Банка довольно увесистая, я проглотила улыбку, так тепло оказывается может быть не только от чая, но и когда тебе дарят варенье. Что-то в этом есть, очень мягкое. Располагающее. На минуту я остановилась на ступеньке, какой-то сюр... в моей комнате молодой человек, которого я вижу второй раз в жизни – а ощущение, что я его знаю всю жизнь. Как же быстро сократила дистанцию эта чертова банка с вареньем, хм.. а в 48 законов власти ни слова об этом. Я зашла на кухню и открыла свой шкафчик, на меня грохнулась пустая банка для сахара, я успела поймать, но что-то отскочило от меня на кухонную панель, а потом обратно, ухватившись за мою голову, держа в руках как арбуз. Незаметно и даже неощутимо Пушка прошел со мной! «Тише!» - сказала я ему и он затаился на моей голове. Продвинув подальше пачки круп, баночки и банку варенья, закрыла дверку шкафа. И тут меня настиг второй приступ! Так как за дверкой открытого шкафа стоял дед!

– Отличная шапка! У моей жены, тридцать лет назад, была точь-в-точь такая - сказал он глядя мне на голову

Я замерла не дыша

В этот момент мимо проходил Йохан, он услышав деда, остановился на несколько секунд глядя в дверной проем. На меня, на деда и пошел дальше, неся миску с попкорном. Я прошмыгнула мимо деда, унося ноги и Пушку, но выйдя из кухни, услышала голос Йохана, они с Мэйлин расположились в гостиной перед телевизором:

– Надо узнать у врача, не стоит ли увеличить дозу лекарств?

Ну да... перепутать енота с шапкой

Я быстро поднялась на верх. На кровати сидел Джон и держал в руках мою борцовку

– Эй, зачем ты их достал? Положи!

– Она выпала с рюкзака

– Следи за своим животным! У нас нельзя заводить животных! Меня из-за вас могут выгнать!

– Обошлось же!

– Да, спасибо деду! Его здоровье волнует Йохана больше чем то, что на кухне делал енот

– За ним не так просто уследить, ты знаешь

– Ну ты уж постарайся, мне не нужны проблемы

– Мы здесь не для этого, - сказал он как-то так, что я не смогла уловить, но почему-то почувствовала благодарность и мое сердце смягчилось

***

Зал стал моей рутиной. Хотела бы я так сказать, но пока нет. Каждый поход - это новый стресс. Я не строю иллюзий, что когда-нибудь я буду понимать шведский, но ни моего, ни тренера уровня английского не хватает для свободного общения друг с другом. И мне охотней думать, что связь не клеится именно из-за этого. Я с помощью переводчика сообщила Трэвису, так зовут тренера, о цели моего пребывания здесь, о моих планах и обязательном намерении выступить на Чемпионате Мира, на что он очень удивленно вскинул брови. Рано замахнулась, рано. Мне надо было себя показать, но показать было особо нечего, базовые вещи вольной борьбы, пару классических приемов грэпплинга, четкая двоечка на руках и незаметный мидл с передней ноги, с незаметным подшагом. То чему научил меня дядя. Но что без огранки и прямого боевого опыта - не представляло особой угрозы. Это понимал Трэвис, это понимала и я. Но совесть и вина жгли так, что переплавляли все светлое и доброе, превращая меня в «не дружу», а значит буду расти быстрее. Так я потеряла первую боевую подругу, в зачатке. Меня поставили с Крис, так звали девочку-спортсменку, подходящую мне по антропометрии и весу. Мы всю тренировку работали в паре, отрабатывая связки-удары, которые показывал тренер. Общения не было, только работа, но она же и сближает. Я поставила точку в этом сближении, когда в конце тренировки - нам дали задание вольного боя, произвольно наносить удары, а не по очереди. Этика такова, что никто не бьет сильно, не пытается нанести урон или причинить боль, у девочек это вообще в особой форме. То что прощают друг другу парни - никогда не простит тебе девчонка, принимая все на свой счет. Но так и есть. У парней - ничего личного. У нас же всё персоналити. Поэтому я сразу нарушила этот кодекс дружелюбия, дав понять, что каждый сам за себя. И не смягчала удары

Она правила игры приняла довольно быстро, и чуть погрустнев - перетопила это чувство в желание возмездия. Так у меня появился первый боевой синяк под глазом.

Но я все равно была довольна собой. Но тренер мной доволен не был. «Характер - это хорошо. Но этого мало» - сказал он мне после тренировки.

Я ничего не ответила, у меня перестал ловить сеть телефон и не работал интернет. Да и что я ему скажу? Оправдываться? Здесь не слова нужны. А упорство, которого мне не занимать. Когда не видишь другого выхода - становишься бескомпромиссным с самим собой. Ты бы и рад отступить, но некуда, там тупик. Надвигающаяся стена, которая может придавить, мрак стены, который норовит поглотить, прокрадываясь в мысли и утаскивая на илистое дно. Не поддаваться себе и не своему настроению. Не дать тьме поглотить тебя, раньше времени.

С такими мыслями я подходила к раздевалке, как буквально врезалась в нечто очень громоздкое. Господи, какой же высокий.

– Красивая, - улыбнулся Эймон, глядя на мой синяк

О, нет, меньше всего я хотела его сейчас встретить. Я только отодвинула одну желающую раздавить меня стену, как другая стена мыслечувств начала надвигаться

Я не нашлась что ответить, мне почему-то хотелось жаловаться, а может и расплакаться. Это похоже на недержание. И чем сильнее хочется - тем больше ты себя сдерживаешь. Чем больше сдерживаешь - тем больше хочется, заклинание какое-то.

Мне надо было пройти это в одного. Страх.

Я повернулась, чтобы пройти в раздевалку, но его длинная рука - достала до моего плеча, я вздрогнула от неожиданности и повернула к нему голову.

– Эй, всё получится, - он легонько сжал мое плечо

Я резко дернула губами в знак вежливой улыбки и поспешила закрыть дверь, так как слезные каналы меня подвели и недержание из глаз вылилось за край. Слезы сорвались так резко, что я сама и не заметила. И вот, как будто ничего и не было. Я села на лавочку оперевшись спиной о шкафчики. Нет, так дело не пойдет, с такой мягкотелостью далеко не пройдешь, меня даже на бой новичков не выставят, если я буду такой размазней, принимая на свой счет каждый жест. Никто меня не остановит на пути к моей цели - кроме меня. Вот эта битва, которую я веду. Буду сильнее.

Приняв душ и переодевшись, я собрала рюкзак и направилась на выход, но проходя мимо зала - кинула туда взгляд. На это время приходила старшая группа, тех, кто уже выступал на боях. У кого-то были назначены даты, кто-то готовился, кто-то помогал в подготовке. Но все усовершенствовались и становились лучшей версией себя. Каждый имел цель. Быть лучшим, быть номер один в мире. Чью любовь они за толпами и миллионами на самом деле хотели заслужить, что оставляли там здоровье?

Я посмотрела на Эймона, величественный, расхаживающий как Арес, настоящий бог войны. Там, издалека, он выглядел совсем иначе. Готовый сразиться сию же секунду. Умереть в любой момент и жить тысячи лет

Он меня пугал, тем какое восхищение вызывал во мне. Я знала, что всё это не к добру и надо держать свои чувства в узде. Иначе они превратятся в надвигающуюся стену.

А еще в их старшей группе тренировалась Крис, оставаясь после наших тренировок для начинающих, на нашей группе она помогала тренеру. Что она тренируется со старшими - это хоть и было обидно, но справедливо. И мой пропущенный, в синий окрашенный тоже был по справедливости. Хоть она потом и извинилась, я сначала не поняла, что это за слово, на шведском. Думала может ругательство какое-то.. почему-то от извини стало больнее, чем если бы förlåt - означало "дура"

Но я буду практиковать и настаивать в своем недружелюбии. Расти я буду быстрее, если меня не будут жалеть и стараться не обидеть. Мне нужно испытать физически ту боль, что я ношу внутри! Понимаешь? Мне нужно вынести её наружу. Иначе не пройдем. А сзади стена, и она скоро двинется

***

Я лежала на кровати, прижимая к груди борцовку, когда в окне показался Джон, удивленно на меня посматривая

– Она выпала из рюкзака, - сказала я вздохнув

Пушка проскочил первее Джона и попытался втиснуться между моих рук, взяв борцовку в свои лапки и приняв объятия на себя

Джон сел рядом:

– Хорошо поработала! - оценил мой фингал

– Крис да, я не очень, - и слезоточивые каналы загудели трубами, которые может прорвать

– Спорим на сто тысяч крон - что немного времени и ты поставишь ей таких два

– Я не знаю сколько это, - ответила обреченным неверящим голосом

Он показал выставив пальцы:

– Это как один и еще один, получается два

И Пушка попытался повторить за ним, показывая лапки в кулачках и перебирая пальчики

Я уставилась на Джона, немая пауза висела в воздухе недолго, и мы одновременно прыснули смехом, а Пушка запрыгал вокруг нас

Электрический чайник закипел, а Джон достал по одной новогодней игрушке с каждого кармана своей куртки. Синий и красный шарик, с вкраплениями белых снежинок. Вешать всё это было некуда, и Пушка побежал приделывать шарики на ручки по бокам лампы, после чего её недовольство приобрело еще более комичный окрас

Я разлила чай по крошечным изящным чашечкам. Этот чайный сервис я обнаружила пылящимся на верхней полке кухни. Из-за пыли на нем стало понятно, что вниманием он обделен и успехом не пользуется здесь. А мне по сердцу. И я его присвоила. С этим сервизом наши посиделки с Джоном носили характер чайных церемоний. Было в этом что-то элегантное. Как и в самом Джоне, в его характере, в его манерах, жестах. Словах. Человек, который ни разу не ранил, а он мальчик, между прочим. Мальчики могут ранить не со зла, а из неуклюжести. Не имея такой воспаленной чувствительности, какой характер последнее время имела я. Надеюсь это временный болезненный грипп адаптации, и новая кожа отрастет, превратившись в хитиновый покров

– И все же, как ты здесь очутился? - я сузила глаза фокусируя на нем взгляд и отхлебывая глоточек очень горячего напитка, пахнущего розой

Розовый чай зимой - блаженство

– Так через окно же? - он посмотрел таким легким, открытым взглядом

– Нет, я имею ввиду, как ты так ворвался в мою жизнь?

– А дружба как-то по-другому происходит? Или ты предпочла бы познакомиться со мной в зале, куда ходишь? – и он встал и начал имитировать бой с тенью, побивая воздух, – нет, для этого я слишком пацифист

– Или трус, – я пожала плечами

– Или так, – он заулыбался, не в его привычке было возражать или защищаться, – но чтобы причинять боль – смелость ненужна

Джон не защищался не от трусости, как мне хотелось бы думать, а потому что не чувствовал угрозы. В отличии от меня. И здесь он тоже был прав, и милосерднее, потому, что не добавил, а я и так это знала.. первым бьет тот, кто больше всего боится

Может и стоило бы его оттолкнуть, или хотя бы насторожиться. Не может любой прохожий влезть ко мне в окно и просто так подружиться.. но клянусь банкой настоящего варенья, мне это было нужно больше всего.. и от этого стало чертовски грустно, я не могла его оттолкнуть. Ни по одной причине. Поэтому закрыла глаза даже на такую нелепость.. если Бог послал мне друга, буквально спустившегося с крыши, я могу только помолиться и в молитве поблагодарить. 

«Я о тебе мечтала» раздалось в моей голове, глядя на него

Но почему так грустно, когда твоё желание берет и тут же исполняется? Как будто кто-то большой и добрый слушал тебя внимательно, и тут же отозвался. Почему так грустно делается от осознания, что некто тебя любит и всегда любил?

Я отогнала мысль. И решила не отвечать взаимностью. Это меня ослабляет.. а мне нельзя. Мне нужно жесткое, грубое сердце, иначе всё пропало. 

Я убеждаю себя, что это на время, я притворюсь, а потом обязательно всем отвечу

Иначе не донесу, сердце – голубой огонёк. Я не так благородна и сильна как Данко, нет во мне пламени на всех людей, смотрящих свои кинопленки кино через пустые глазницы

мне бы только сохранить это пламя для близких..

***

Грустное воскресенье и пустой зал. Или так: пустое воскресенье и грустный зал. Или в пустом зале грустная я. Или просто: пустая и грустная я, хоть в зале, хоть в воскресенье.

С одной стороны такое облегчение, когда никто не смотрит, а с другой привкус бессмысленности. Мои попытки похожи на Сизифов труд, несмотря на усердные тренировки, реванш у Крис я так и не взяла, и ее лицо оставалось без боевых отметин. Мое тоже, но от того и хуже, как будто это была не моя заслуга. Ни одного подбадривающего слова, ни капли надежды по поводу будущего и соревнований. Мне показалось, что я застряла, где-то затерялась в снежной пустыне и топчу ногами снег, он превращается в грязь, в месиво, а потом в... кровь? Я с таким усердием била грушу, пытаясь выбить собственные мысли, но они сильнее кожаного защитного шлема сдавили голову и хлынули каплями крови на ковёр. Зажав нос пальцами, я побежала в раздевалку за бумажным полотенцем и тряпкой. Чтобы не оставлять после себя следов.. 

Кровь на ковре хороший признак для бойца, если это не его собственная, конечно.

Третье воскресенье в зале, нервы на пределе, сумка тяжестью падает на плечо, кажется в ней я ношу свое разочарование.

Закрывая двери зала я повернувшись уткнулась носом в что-то. Кровь! Я отпрянула, врезавшись спиной в дверь, так как перед глазами было багряное пятно.

– Полегче! Эй, недоработала, слишком резкая, - глаза Эймона улыбались, рот был закрыт повязкой, скрывающей половину лица, но заменяющей шарф в зимний мороз

Зима в Стокгольме хоть и веселая, разукрашенная, но покусывала.

Я все еще быстро дышала и проглотила сердце обратно, потому как оно подскочило к горлу и там стучало. Страх, как обычно и бывает спровоцировал гнев. Я насупилась

– Отойди, - я стала огибать его высокую фигуру, в курточке нараспашку и этот дурацкий багряный свитер, с которым я встретилась лицом к лицу

– А я за тобой, - сказал он бархатисто в след

Голос. Это волшебная дудочка Нильса, это нить связывающая кукловода и марионетку, это заклинание Петрификус Тоталус. И если в прошлой жизни, я была моряком погибшим от чарующих голосов Сирен, то урок не усвоен.

Что значит «я за тобой»? Что это значит для меня? Еще одну дополнительную борьбу, которую я буду вести внутри себя? Еще одну дополнительную ношу? Еще одно чувство, которое готова сорваться с цепи? Он понравился мне с первого шрама, с первой возвышавшейся величественной тени. Но я не сдаюсь.

Просто «я за тобой» звучит очень особенно, персонально, понимаете? Как будто это не случайность. Как будто это что-то значит. Что-то важное. Ты важен.

Я продолжаю сопротивляться чувствам, хоть и двинуться дальше не могу, у него в кармане магнит.

– Пойдем? - Эймон не терял самообладания ни на минуту, смотрел спокойно, выжидающе. Его глаза, еще темнее от густых черных бровей, смотрели в упор. Так только стреляют

– Куда? - спросила я, все казалось видением и одной сплошной странностью

– Уже поздно. Я проведу домой - голос Эймона звучал голосом города, этих Стокгольмских крыш, заснеженных черепиц, провожал вдоль развешенных проводов гирлянд

Я чувствовала себя маленькой и от этого в какой-то большей слабости. Надо было бить первой.

Мы двинулись в сторону из переулков в сторону света и центральных улиц. Я все еще не понимала, что происходит и как ухватиться за разговор. Громадная фигура просто шагала рядом, как само собой разумеющееся. Это снова меня разозлило, ничего непонятно, никаких объяснений.

– Зачем ты пришел? - спросила я, пытаясь найти логическое объяснение странной ситуации

– Какао будешь? - ответил он

Какао... какао! Нет, это просто возмутительно?

– Какое еще какао? Нет, зачем ты...

Я не успела договорить, он остановился около палатки, где в декоративном котле варился шоколад. Эймон показал продавцу два пальца. И мужчина в шубе деда мороза, красной с пояском и сверху в фартуке, зачерпнул черпаком из котла два стакана горячего шоколада, наполнив их чуть больше половины, и добавив еще молока, и присыпав маршмеллоу.

Эймон протянул мне стакан:

– Здесь нельзя без горячего. Пойдем

И пошла, просто пошла с ним рядом, отхлебнув горячего напитка и ошпарившись прикусила губы

Он улыбнулся глядя на меня

– Восполнить глюкозу после тренировки, самое то

– Зачем ты пришел? - да, действительно, какао придало сил и я вернулась к разговору

– Я понимаю как нелегко в одного, - сказал он спокойно

– Что? - я сделала вид, что не понимаю, что он имеет ввиду и чтобы проверить, а то ли он имеет ввиду

– Идти путь, - ответил коротко

«Пф» - я презрительно фыркнула, его участие я восприняла за жалость. Жалость - противоположность любви. За нелюбовь хочется ударить.

– Откуда тебе знать? Ты часть команды, в проф.группе и тренер на тебя дышит, - кинула в него, упрекая, правда непонятно в чем

– Дышит на меня? - усмехнулся он глазами, все еще не снимая повязку-шарф с лица. 

А как же какао? Остывает же...

– Просто такое выражение, - пожала плечами я, засомневавшись, есть ли такое выражение и правильно ли так говорить

– Почему ты хочешь выступать? - он продолжал свой ненавязчивый допрос

Я интерпретировала это так, потому как варианта не отвечать ему как будто не было, в спокойной и ненавязчивой беседе присутствовал какой-то магнетизм, его личный, на который мой организм реагировал и отвечал, даже не смотря на то, что в голове, я все время нажимала кнопку "стоп", не отвечать, не отвечать!

– Я хочу выиграть Чемпионат Мира, - мой рот продолжал жить своей жизнью и все рассказывать

– Завоевать мир? - он снял маску и я увидела шрам-полумесяц

– Можно и так сказать

– Значит слава и признание? - улыбнулся он и это улыбка Чеширского кота, которая выходила за рамки, действовала на меня сывороткой правды

– Деньги. За победу выплачивают хороший гонорар

Он удивленно вскинул брови:

– Зачем тебе такая огромная сумма? Еще и к спеху. Не картежница ли ты? - он продолжал улыбаться, то ли у него была такая манера, покровительствующая, то ли его высокий рост диктовал ощущения, как будто он говорит немного сверху вниз, при этом терпеливо, по-доброму снисходительно. За это мне хотелось его атаковать. Кусаться и драться. Хотя он был ни при чем, мои чувства зажимали меня, пытаясь их спрессовать, выдуть из них всю жизнь, как из детского надувного круга, я уменьшалась сама.

– Нет, но кое-что важное я проиграла...

– Расскажешь?  - он смотрел вперед, чтобы не спугнуть, но я все равно напугалась

– А кто ты такой, чтобы я тебе рассказывала? Ни друг, ни враг, - не знаю зачем я его атаковала, наверное, потому, что он подобрался к моей боли и правде слишком близко. Мне необходимо было его оттолкнуть

Но он не отталкивался, слишком устойчивая фигура, слишком разная весовая категория

– Ни друг, ни враг, говоришь... - он повернулся и смотрел мне в глаза, - возможно, я стану кем-то большим

Счастье, какое счастье, что у меня на голове шапка, жар в ушах не спихнуть на мороз, обычно от холода они белеют, а сейчас, я чувствовало как пылало у висков

– Что ты имеешь ввиду? - я хмурилась, давая понять, что мне не нравится эта идея.

Я безбожно врала.

– А что тебе говорит тренер? Ты могла бы тренироваться с нами. Я с ним поговорю, - перевел тему или продолжил в действии?

– Нет, не надо. Моего уровня недостаточно, не то, что для соревнований. Но даже для тренировок в старшей группе. Я понимаю как устроена система и ни один элемент не должен тянуть вниз и перетягивать внимание всей команды, которая будет раздражаться или того стараться помочь.

– Никто не посмеет на тебя раздражаться, - сказал он очень спокойно и очень уверенно

На меня снова начало действовать какое-то заклинание Поттера, что-то про склеивание ног, и тяжесть в них.

Слава Богу мы подошли к дому. Я остановилась, он понял, и посмотрел на белый дом, на окна первого этажа где горел свет и были видны статично горящие желтым цветом маленькие гирлянды. Окна здесь обычно не занавешивают и видно как проводят свои вечера разные домочадцы. Мэйлин с Йоханом сидели перед телевизором в гостиной, подле них в кресле качалке, заботливо укрытый красным клетчатым пледом, сидел дед. Он не смотрел телевизор, а куда-то в сторону, и кажись что-то бормотал.

Чувство чего-то родного и с другой стороны далекого. Как будто возвращаешься в семью, но ты знаешь, что приемный. И никто об этом не забывает

– Я поговорю с Трэвисом - сказал Эймон, на прощание

– Нет, не надо, пожалуйста, - я даже ухватила его за рукав

Он смотрел на меня глазами, снова закрыв себя, от холода, мира или меня, черной повязкой. И только глаза блестели на морозе, переливаясь вместе со снегом. Он понял больше по моему импульсивному движению, что для меня это важно. Прийти в группу профессионалов на равных, достойной, а не выпрошенной.

– Я помогу тебе, готовиться, и Трэвис сам тебя переведет, - сказал утвердительно

– Но как?

– Буду приходить пораньше, до начала нашей группы, когда у вас конец. Каждое воскресенье ты в зале, считай, теперь, я тоже, - и он улыбнулся глазами. Таким теплым взглядом, так обнимают сверху

И мне показалось, что жизнь наладилась. Потому, что я не могла не согласиться. По двум причинам: первая - мне необходимо выиграть Чемпионат во чтобы-то ни стало и забрать денежный приз, а вторая... мне этого хотелось.

***

В дом я зашла другим человеком. Как будто не приемная, а принятая. В каком-то эйфорийном состоянии я взобралась по ступенькам к себе в комнату, сегодня не хотелось называть это «чердаком». Сегодня это мой уютный, укромный уголок. Счастье даже меняет словарный запас человека. Войдя в комнату - я не стала включать свет. Мне не хотелось тревожить лампу, когда она не горела, то казалась менее недовольной. Я оставила сегодня всех в покое, так как сама обрела какой-то спокойный участок в моем внутреннем пространстве. В окно светила огромная белая гирлянда - Луна. Несколько секунд я стояла в лучах лунного света и любовалась своими ощущениями. Прошмыгнув в постель под одеяло, я плюхнулась на подушку, но она просто пошла ходуном и выскочила из-под моей головы. Я вскрикнула, всматриваясь в темноте, что произошло. На кровати ничего не было. Сердце колотилось и сон как рукой сняло.

– Что случилось? Кто кричит? - раздался знакомый голос из угла, где стояло мое небольшое кресло

Я всматривалась в темный угол, и увидела там... свою подушку! Она лежала под головой у...

– Джон! - зашипела я

И в подтверждение моей догадки, Пушка вылез из-под кровати, испугавшийся, что я чуть не раздавила его, и прыгнул обратно на постель, обыскивая мои руки, нет ли в них чего-то съедобного.

– Ты чего бушуешь? Разбудишь соседей, - зашептал Джон

– Почему ты спишь здесь? Вы же напугали меня до чертиков!

– Мы ждали тебя с тренировки, но ты сегодня, на удивление поздно, - вот я и уснул случайно

– Верни подушку! - прокричала шепотом

И он тут же бросил ее мне.

Я сделала все тоже самое, что в первый раз, плюхнулась на нее, без опасений, все также расслабленная и снова довольная.

Пушка, посмотрев, в удивлении, пробрался к моему лицу и начал тыкать в меня свой любопытный нос, то ли всматриваясь, то ли принюхиваясь, распознавая сладкие нотки шоколада с молоком. Джон мигом очутился на моей постели в ногах, опираясь о стенку сзади, вытянув ноги, которые в силу длины свисали тонкими веревками с кровати.

– Как тренировка? Ты редко после возвращаешься довольной. Есть успехи? - Джон поглядывал на меня с другого конца кровати

– Не особо, - сказала я спокойно, даже немного мечтательно

– Таааак, а что тогда успело произойти по дороге домой, что так изменило ход событий и твоего привычного уныния

– Всё

– Пушка, ты понял? - енот приподнялся на задние лапки и зашевелил усами, принюхиваясь к воздуху, - Вот и я нет, не могли бы вы уточнить мисс Секретный Секрет, что за приключение произошло по дороге домой?

– Я пила какао, - все еще витая в грезах промурлыкала я

– Здесь нет какао, - ответил он голосом научного сотрудника

Я приподнялась, чтобы взглянуть на него, даже как-то осудительно, что он не верит, как будто не хочет разделить со мной счастье, непривычно ему, видите ли.

– Что? Здесь нет какао. Если ты так скажешь - тебя не поймут, здесь это горячий молочный шоколад, это когда в шоколад добавляют молоко... - он попытался рассказать мне технологию приготовления того, что я видела воочию, несколько часов назад и вкусом и ароматом чего смогла наслаждаться всю дорогу. Или же вкус добавляла компания..?

Хм. Я откинулась обратно на подушку.

– Но почему он так сказал мне..

– Кто? - спросил Джон

– Эймон, - и у меня защекотало во рту, как же приятно произносить имя, которое со вкусом чувств, сразу растворяется, щекотно покалывая

– Кто это? - удивился Джон

Я снова привстала, чтобы посмотреть на него с укоризной, как внимательно он меня слушает и какая короткая мальчишеская память.

– А, это тот, что банка варенья? - уточнил

Я кинула в него подушку, а он расхохотался:

– Да помню я, Настоящий. Просто хотел тебя чуть подразнить. А то ты сама не своя, и мы с Пушкой не ожидали столь скорых перемен. Так что произошло? Это было свидание?

– Нет, просто проводил меня до дома, - я блаженно прижала подушку к животу, когда Джон кинул мне ее обратно

– Так, и вы целовались на крыльце перед носом у деда?

Я вскрикнула и снова кинула в него подушкой.

– Нет! Ты что такое говоришь, - меня это смутило до невозможности, и его свободная естественная прорисовка сцен, усиливала неровность моих и без того разыгравшихся чувств

– А что тогда? - мои эмоции его забавляли, Пушка вцепился в подушку, когда Джон пытался мне ее передать, чтобы не отдавать мне ее обратно и тянул за уголок

– Эймон будет помогать мне готовиться, тренироваться! Чтобы способствовать моему прогрессу и Трэвис наконец-то запомнит мое имя, перестанет называть то Лиз, то Лея, допустит к соревнованиям и переведет в старшую группу к действующим выступающим спортсменам! - все это я выпалила с большим жаром

Действительно, для меня это была первая победа. И впервые за длительное время появилось некое чувство устойчивости и земли под ногами. Чувство, что все еще для меня может быть хорошо.

– И вправду, это отличная новость. Я рад, что ты себя так чувствуешь, – улыбнулся Джон в темноте, я не видела, но услышала улыбку в голосе

– Как? - спросила я с любопытством, при этом зевая, потому, что на меня вдруг начало успокоительное воздействие таблетка с счастьем

– Как есть: уверенней, определенней, с надеждой, еще и кажись влюбленной, - он ласково засмеялся

Я подивилась точности его определений моих чувств, надо же, как этот смешливый, кажущийся легким, беззаботным и ни к чему не привязанным, как воздушный шарик, парень - так искусно и тонко распознает чувства, еще и другого.

Но мой язык стал настолько тяжелым, что больше не поддавался на сигнал продолжать задавать уточняющие вопросы. У меня не осталось сил не то, что говорить, но даже сопротивляться сну, он настиг меня, я едва успела попрощаться:

– Джон, я засыпаю

Он сидел все также прижавшись к стене, Пушка калачиком свернулся у него коленях.

И то ли взаправду, то ли уже во сне, мне слышалось его прикосновение, он через толщу одеяла тихо дотронулся до моей ноги и полушепотом сказал:

– Спи, я еще немного побуду здесь

***

Всю следующую неделю Эймон приходил к концу нашей тренировки, у Трэвиса он вызвал неподдельное удивление, когда взял лапы для работы со мной. На что, пожав плечами, ответил, что подобное стремление невозможно не поощрять и такая боевая единица нужна в их команде. Он был капитаном и лидером старшей группы. Непобедимым, с серией семь побед ноль поражений. Мне приходилось давить в себе много чувств, в том числе чувство неловкости, стыда, самозванца, незаслуженно Богом поцелованной. Но я перекрывала слепым гневом, который перенаправляла от себя во вне и прикладывала в работе или к тому, с кем работала. Первый фингал, который удалось нарисовать Крис я восприняла за настоящую победу. Хоть этот удар и был тоже не без помощи Эймона, ведь когда он пришел первый раз в зал раньше времени - она, увидев его, зависла на несколько секунд в удивлении. А я нет. И нанесла удар. Даже не испытав неловкости, нечего засматриваться, не к тебе пришел. Тут же притрусила чувством стыда - неспортивное поведение.

Но поддержка вдохновляла. Как-то всё приободрилось вокруг, а Трэвис, даже, однажды, отпустил Эймона разминаться, и сам взял подержать меня на лапах. После пяти раундов, пожал мне плечо со словами «молодец, девчонка, скоро-скоро». Эймон слышал, и улыбнулся мне на это подбадривающе. Мне хотелось танцевать, обнять весь зал, но по своему обычаю, чем сильнее во мне бушевали чувства - тем стремительнее я их нейтрализовала. А когда буря внутри была уже неизбежной, что сейчас затопит и смоет всех - я спешила унести ноги. Испытывать радость было страшно. Как будто неизменно за это придется платить слезами, горючими и горькими. А может я просто стеснялась. Я еще не понимала, кто все эти люди... для меня. И уж тем более, кто я для них. И надо ли это - «мы». Ведь я не собираюсь здесь оставаться, я не спортсменка, не воин и даже не товарищ... мне просто нужны деньги. То есть я боялась неискренности от них, потому что сама была таковой.

М-да... нахождение дома сразу скат в унылые мысли и вся предыдущая неделя была мной обесценена и уничтожена, как нечто неважное, незначимое и что ни к чему хорошему не приведет. Я насильно это навязывала себе - запрещая радоваться. Буквально расстреливая внутри себя эндорфины, как в старой версии игры, где надо стрелять по уткам, а когда промажешь, из травы вылезает собака и ехидно хихикает. Только я не промазывала, и у меня никто не хихикал. 

Это страх. Страх потерять преобладал над желанием иметь. И уж позволить себе чувствовать счастье - непозволительно. Вина все время стояла рядом с указкой, указывая на доску, где написано жирным и белым - «ты не заслуживаешь, нехороший человек».

Погрузив себя в темные мысли и испытывая схожие по цвету ощущения, мне захотелось о что-то опереться. Мысль о Эймоне причиняла боль. Там было много чувств, много желаний, надежд, предвкушения, сомнений, опасений. Но пока в своем сломанном состоянии я была стаканом наполовину пустым, еще и с какой-то серой жижей, не хотелось все это смешивать с чувством, которое зарождалось во мне. Пока ты это не признаешь - этого как будто нет. Буду отпираться до последнего. Но есть нечто и некто... чей образ светел и безопасен. Я вспомнила Джона. Его не было всю неделю. Один раз я видела, что они с Пушкой были здесь, оставив после себя шкурку от мандарина и след от лапок на лампе, всё не даст ей покоя. И одну мандарину спрятали мне под подушку. Хм, точно, мандарин. Я запустила руку под подушку и выудила оттуда фрукт. Поднесла к носу... запах цитруса, новый год. «Хорошо, что не апельсин» пронеслось в моей голове... Да, точно... апельсины.

Я вспомнила дом. Родные края, апельсиновая роща. Солнце как будто круглый год. Родной ЮБК... где нет гирлянд, снега, оранжевых крыш, недовольных ламп и енотов. Там не варят грог или горячий шоколад. Только компот. Бабушка варила сливовый, мой любимый.

Заныло под левой лопаткой и я, скривившись, потянулась к месту призыва.

– Полиция веселого нрава по обнаружению грустных лиц и выключенного света, когда человек в здании, зафиксировала объект нарушения! - сложив руки в рупор продекламировал в окно, забавным, немного в нос звучащим голосом, Джон.

Господи, спасибо.

Пушка с подоконника сразу сиганул на лампу, пролетев половину комнаты, ее размер позволял ему делать подобные выкрутасы. А с лампой, по-ходу, у них все серьезно. Джон тоже в два прыжка подскочил к выключателю, зажег свет и подсоединил к розетке штекер с гирляндами. Комната засияла.

– Так-то лучше, - заявил он и плюхнулся рядом на кровать, где я сидела, оперевшись о стену, - Чего грустим?

– Да так, - я легонько улыбнулась в ответ

– Мандарин навеял? - спросил меня чуть серьезней

– Можно и так сказать, - я снова улыбнулась

Джон схватил мандарин у меня из рук и кинул его Пушке:

– С мандаринами мы облажались, мандарины больше не приносить

Пушка как будто услышав приказ, схватил мандарин и быстро с ним поквитался, разбросав кожуру в разные стороны. Это было очень забавно и я рассмеялась.

– Нет, мандарин здесь не при чем. Мандарины про новый год. В отличии от апельсинов... - сказала я

– А про что они? - он заглянул мне в глаза

– Про прошлое, - я посмотрела в ответ

Его глаза такие синие, как воды, но не глубокие, не манящие. Не завораживающее чем-то опасным и неизбежным. В них не пропадешь. Его глаза как волны, волны берега, который ты хорошо знаешь. И которые хорошо знают тебя. Ты плескался в них с детства. И они такие же, ребячливые, бесхитростные, мягкие и веселящие.

– Что по тренировкам? - он умело возвращал меня в здесь и сейчас, не ковыряя мою боль, хоть и видел её проступающие края

Я застонала и на этот звук Пушка замер, повернулся в мою сторону, издал что-то похожее и подскочив вприпрыжку, приблизился к моему лицу. Заглядывая, пытаясь рассмотреть, что это за дивный енот припрятан внутри женского обличия.

– Завтра воскресенье! - я протянула, завывающе, и Пушка дернул меня за волосы

– И? - Джон не улавливал взаимосвязи

– И это значит, что завтра тренироваться вместе придет Эймон!

– И? - он тряхнул головой не понимая

– Мы будем вдвоем! И если ты еще раз скажешь «и» - я за себя не ручаюсь?

– Хорошо, но что здесь такого? Я думал он тебе нравится!

Боже, какие мальчики все-таки. Почему ты создал их такими? Я не могла до конца разгадать Джона, в нем одновременно сочеталась магическая чуткость и понимание на грани экстрассенсорики, считывание и угадывание настроения и мыслей, по оттенку глаз. Но в другие моменты, к очень очевидным и крупным вещам - он был глух, слеп и немного туп.

– В том-то и дело, что нравится! - вскрикнула я, все еще надеясь, что он поймет в чем соль, но нет

– Так - это же хорошо. Когда кто-то нравится - это приятное чувство. Разве нет?

Я посмотрела на него тяжелым взглядом.

– Вот скажи мне Джон, бываешь ли ты хоть когда-то более уязвим, нежели, когда тебе кто-то нравится?

– Да. Когда ты влюблен, - он быстро сообразил

– От нравится до влюблен может пройти одна тренировка, - и я тяжело вздохнула.

***

Я сидела в раздевалке и моё сердце бешено стучало, но хуже дела обстояли с ногами. Они были ватные. На таких ногах мне не дойти до матов. Эймон был уже там. Когда я пришла - свет уже горел. Он ждет меня. От этого осознания - волнение вцепилось в меня как умалишенное, высасывая мой здравый холодный рассудок через соломенную трубочку.

В нем было что-то мистическое, Эймон излучал особую ауру, что буквально, физически, рядом с ним сложно было находиться. С тобой начинали происходить метаморфозы. Его уверенность конфронтировала с моей и я проигрывала, начиная чувствовать себя неуверенно. Сама мысль, что он пришел в воскресенье возиться со мной - казалась сюром. Было неподтвержденное, но очень ясное осознание, внутреннее, что мы из разных миров. И что это тогда за шутка, то, что сейчас происходит? Чья она?

Когда я собравшись, тяжелой поступью, пошла в тренировочную зону, Эймон как будто спиной почуял и резко, как в танце, развернулся. Меня смутило даже это. Эта непринужденность. Она только подсвечивала мою мнительность и тяжеловесность характера. Он улыбался глазами, они были теплые и такого удивительного цвета.. не зеленые, не песочные... а рыжеватые. "Как апельсины",  - кто-то подсказал мысль и я чуть не потеряла сознание. Споткнулась о маты и буквально ввалилась на ковер, Эймон резким движением меня поймал. Прикосновения обожгли и я отпрянула от него как ошпаренная. В этот момент, понимания все произошедшее и как я воспаленно во всем этом выгляжу, я не просто пожалела, что пришла в зал, но что вообще родилась на свет.

– Сегодня особо холодно, да? - сказал он

Я не поняла о чем он. О погоде или...

– Давай на лапах погреемся, а потом разберем моменты вольной, - и он пошел брать лапы

А я стала бинтовать руки, все еще оглушенная и как будто находящаяся в бою, когда совсем не понимаешь, что происходит. На момент событий, я, конечно, не знала этого ощущения. Но после убедилась. Это было чувство один в один. Ты в бою и одновременно тебя нет, нигде. Ты исчез.

Спустя десять минут его спокойствие окутало меня. И я чувствовала себя непринужденно. Моё доверие возрастало с каждым его пояснением. В этом было что-то знакомое и родное. Приемы из вольной мне удавались особо хорошо, хоть это и считается самым сложным. Во взгляде Эймона я читала неподдельную радость и восхищение. Неужели ему действительно было не плевать, получается у меня или нет? Я знала только одного человека, кто также радовался за меня...

Что прошло пару часов - стало понятно по потемневшим и запотевшим окнам. Время пролетело незаметно. Я испытывала два желания одновременно, ох уж эти парадоксы. Желание не расставаться с ним больше никогда и второе расстаться немедленно. Последнее не было связано со страхом, скорее с желанием прочувствовать и рассмотреть тот новый узор чувств что образовался во мне.

Эймон стоял в сторонке, как-то странно поглядывая. Я не поняла, что было в его взгляде. Усталость или печаль? Это тихий такой взгляд. Тихий берег Крыма, он гора Аю-Даг. При этих мыслях, внутри что-то кольнуло и мне захотелось побежать к нему. Обнять. В этот момент он смотрел на меня, возможно заметив судорожное микродвижение, порождение моих мыслей. Внутри встрепенулось отчаянье. Мне хотелось сказать ему глазами «давай никогда не покидать этот берег». Он продолжал смотреть протяжным, грустным взглядом. Вдумчивым. Так рассматривают человека, когда не могут вспомнить, знакомы ли они были ранее или показалось?

Что-то издало гулкий звук. Прервав наш зрительный контакт. С крыши упал снег. Спасибо ему.

Я ушла в раздевалку, а когда вышла - Эймон  уже ждал меня у выхода, придерживая дверь. Я слегка улыбнулась, он тоже. Вот и весь разговор.

Первые несколько минут мы шли молча. По снегу. Девочка и Медведь-гора.

Он действительно был спокоен и непоколебим - как горная порода. И высокий, как медведь. Что-то дикое и очень красивое было в нем. Живое и настоящее. И грустное. Как легенда о Медведь-горе. Теперь мне захотелось, чтобы он меня обнял. Невыразимое. Невыполнимое. Я спрятала нос в горловину свитера.

– Линда, кто тебя учил вольной борьбе? - он прервал молчание

– Мой дядя, - губы онемели

– Вольной борьбой занимаются хорошие люди. Хороший человек твой дядя, - он искоса посмотрел на меня

Я ничего не ответила. Не хотела продолжать этот разговор. Ни сегодня, ни сейчас. 

Я хотела смотреть снег.

Снег хрустел и переливался. Самые неповторимые и волшебные моменты так просты, доступны, естественны. Но этот блеск и хруст навсегда отпечатался в моем сердце.

– Шоколад? - он прервал молчание, кивнув на палатку, светящуюся подсветками, украшениями и сказочным снегом вокруг. Где горячее и сладкое лилось рекой

– Я думала - это какао, - напомнила прошлое какаопитие

– Я так сказал для тебя, - он улыбнулся, - здесь такого нет, они не знают, что такое какао

И он пошел брать нам горячий напиток. Но мое сердце вмиг согрелось, от мысли «он так сказал для меня...»

***

Между нами окончательно что-то произошло. Что-то неоформленное в слова. Но устойчивое, о чем мы знали оба наверняка

На тренировках, видя Эймона, я больше не супилась, а улыбалась ему в ответ. Радость видеть друг друга. Все остальные в зале молча перехватывали наши взгляды и не могли понять, когда этот прочный канат, не нить, образовался между нами. Я все еще оставалась в группе новичков, но пока и не спешила уже так с переводом. Мне нравился устой дел, как есть.

А в Рождество, кое-что произошло. Наша группа отработала свое время, Эймон пришел как обычно - доработать со мной в индивидуальном порядке. Я увидела как пришли все остальные ребята группы и... не стали переодеваться. В руках у них были новогодние подарочные пакетики и свертки. Оказалось, тренер разрешил им отпраздновать и заранее отменил их группу, она самая поздняя по времени. Они собрались все вместе здесь, чтобы пойти праздновать и ждали... боже мой, я стала понимать, Эймона. Я испытала смешанные чувства, это и неловкость, как будто все серьезно и он здесь, в тренировочной форме, только из-за меня. С другой стороны зависть и ревность, а может даже... обида? Вот они стоят, смотрят, шепчутся. Но преданно ждут своего капитана. Трэвис предупредил, чтобы через час здесь никого не было. Эймон спросил:

– Пойдешь с нами?

Я посмотрела на мало знакомых мне людей. Парней, девушек. Группа, к которой я не принадлежала. Но уже почему-то и не стремилась. У меня всё еще что-то давило внутри, я ответила, тихо, но чтобы он услышал:

– Нет

Он заглянул мне в лицо, всматриваясь, что-то читая в нем. Но ничего не сказал. Я снова ощутила себя как в бою, как под водой, когда всё и застыло и движется. Когда ты жив и умер - одновременно. Оглушенность. Движение людей и шуршание подарочных пакетиков.

Они столпились у двери. Эймон, переодевшись, вышел к ним. Все воодушевились, зашевелились и по очереди стали выходить. Я увидела улыбающуюся Крис и ее зубы зло блеснули, когда она посмотрела на меня, стоящую посреди зала. Я делала вид, что разматываю бинты. Эймон выходил последним, взглянул на меня на прощание, неловко улыбнулся, извиняющейся улыбкой и вышел. Стояла оглушительная тишина.

Не знаю сколько времени прошло, может минута, может год. В ногах появилась слабость и вместо ёлки я пошла к большой висящей груше и села подле нее, скрестив ноги. Из окон смотрела мгла и я поняла, что рядом готовы сесть холод и страх, это знакомые чувства. Я их уже испытывала. Это спутники потери. Когда что-то важное умирает, кто-то важный... это леденящий холод поднимающийся от пальчиков ног, по коленным суставам, пролазящий змеёй в живот, сворачивается там клубочком. И тут же страх. Змея поселилась в животе. Один укус и ты мертв. Или лучше бы умер. Но ты просто наблюдатель. Без права выбора распоряжаться собственной судьбой. Я почувствовала как змея-страх подползает к ногам, щекочет языком ступни, взбирается по ногам...

Кажется дыхание пропало, я замершая морская фигура, оставшаяся, забытая другими детьми, на детской площадке. И надо дотронуться до меня, чтобы...

Моего плеча коснулось тепло.

Змея-страх зашипела, и свалилась с моей ноги.

Страх и тепло несовместимы.

Но я все еще не шевелилась, не веря в чудо. Которое если и случается, то обязательно на Рождество. Но чтобы со мной. Сейчас?

Эймон присел рядом. Я посмотрела на него. Я больше не замершая, не замороженная фигура... не оставленная, не забытая... я...

И я заплакала. А он меня поцеловал.

***

Когда я зашла домой,  меня уже ждали. Мэйлин и Йохан встречали меня буквально с порога. Это насторожила и первая мысль-догадка -  «Они знают о них. Джон и Пушка». Конечно, рано или поздно это должно было случиться... Эти двое имели привычку приходить, когда меня нет и оставаться в комнате до моего возвращения. А я это не пресекла. Потому, что в тайне, мне нравилось, что меня кто-то ждет. Черт. Даже деда выдвинули с его креслом так, чтобы он мог всё наблюдать. Он, наверное, и масла в огонь подлил, ведь один раз застукал на кухне с енотом. Странно, как Йохан тогда не заметил. Но они тогда решили с Мэйлин, что дед тронулся, основательно.

Стало грустно от осознания, что меня попросят из дома в Новогоднюю ночь. И куда я пойду?

Мы молчали. Просто стояли втроем посреди коридора.

Мэйлин посмотрела на Йохана:

– Ну? Ты ей скажешь? Или вместе? - она сощурила глаза в странном удовольствии заговорщиков

Йохан представительски стоял, выпятив грудь вперед и важно сомкнув руки за спиной:

– Давай вместе, - он чуть снизил тон голоса, на полушепот

Они оба уставились на меня. Я стояла с тупым выражением лица обреченного. Йохан взмахнул руками вперед, в направлении меня:

– С Рождеством, дорогая Линда! - протараторили они в один голос

И я увидела в руках Йохана, протянутый мне сверток, в желтой блестящей подарочной бумаге.

Я не знала, что делать. Я готовилась защищаться, но никак не радоваться. В кармане я как защиту-талисман сжимала другой сверток. Маленький, алого сердца. Эймон тоже приготовил мне подарок, и подарил его тогда, под ёлкой-грушей, вместе с поцелуем. А я... я ничего не приготовила ему! И моим соседям, и Джону... Я была уверенна, что обо мне никто не вспомнит, что никто не станет мне ничего дарить, и я не хотела смущать их всех своими подарками. Чтобы им в моменте не стало также неловко, как мне сейчас, что у них нет ответного подарка для меня.

– Откроешь? - Мэйлин захлопала в ладоши, все еще наблюдая мою заторможенную реакцию и радуясь вместо меня

Я взяла желтый свёрток, он блестел и шуршал. Пушке бы точно понравился. Внутри было что-то мягкое. И когда я развернула подарок, тогда улыбка, радостная, как у ребенка непроизвольно вырвалась наружу.

Мэйлин и Йохан подарили мне свитер с... енотом.

– Не удивляйся, - начала Мэйлин, - дед тоже участвовал и почему-то настаивал, что там должен быть енот

Я посмотрела на деда и мне показалось - он подмигнул мне.

Моё сердце переполнялось от чувств. Мне так хотелось вернуть им тем же теплом. И я не придумала ничего лучше, как рвануть на кухню и подарить самое ценное, что у меня здесь было. 

Обратно к ним, опешившим, оставшимся стоять в коридоре с недоразумением, я вернулась с банкой инжирного варенья.

– Вот! Оно настоящее, то есть домашнее. От очень светлого человека, - я поспешила передать увесистый подарок, у меня уже от сантиментов начали слезиться глаза

Йохан взял банку, Мэйлин обняла меня и было решено по такому случаю всем выпить чаю. Дед к этому времени уже задремал в кресле.

***

Окно скрипнуло, я подняла глаза на звук и увидела пролезающего в него Джона, а Пушка воротником обвивал его шею.

– Только не говори, что у тебя для меня подарок! Я этого не вынесу! - встретила его предупреждением

Он растерянно почесал затылок:

– Вообще-то нет... неловко получилось, - Джон продолжал стоять у окна

– Самый свой главный подарок я уже получила, - я помахала ему красной оберткой от подарка Эймона и протянула руку на которой красовался бежевый браслет, - Он измеряет все мои показатели! И состояние сна! Эймон считает, что сон - это очень важно.

– Умные вещи говорит этот парень, - Джон усмехнулся

Пушка замер рассматривая меня, а потом прыгнул, раскинув лапки, обнимая изображения на моем свитере с себе подобным.

Мы рассмеялись.

– Это Линда с Йоханом и дедом подарили. Так приятно. Но я ничего им не приготовила. Никому. Пришлось пожертвовать подаренной тобой банкой варенья, иначе мне не отмыться было бы от позора. Но я ничего не подарила Эймону и тебе. Хорошо, что ты тоже ничего не подарил.

Он продолжал стоят у окна, более тихий чем обычно

– Что ты там стоишь, Джон? Я так рада тебе, мы редко видимся в последнее время. Может начнешь уже со мной ходить на тренировки? Научу тебя паре приемчиков, - и я легонько ударила его пару раз, в плечо и в живот

– Нет-нет, ты же знаешь, я пацифист и не готов встречаться с медведь-горой

– Что? - я замерла

– Что? - переспросил Джон

– Как ты назвал Эймона?

– Медведь-гора?

– Да. Но, ты же никогда его не видел...

– Пф, тоже мне загадка. Линда, ты рассказываешь о нем при каждой встрече в таких подробностях, что я и фоторобот его составить могу - Джон расслабляюще улыбался во весь рот

Я рассмеялась:

– Точно. Просто неожиданно, я только вчера подумала, что он похож на Аю-Даг. И тут ты..

– У гениев мысли сходятся! — Джон снова улыбнулся и тыкнул мне указательным пальцем в лоб

Что ж, с этим я спорить не стала

– Ну, а гулять-то ты ходишь? Мы могли бы прогуляться. Мне надо на рынок, реабилитироваться по части подарков. Ты наверняка лучше меня знаешь эту местность, - спросила Джона

Его не пришлось долго уговаривать, вместо ответа он только посмотрел на меня своим ясным взглядом, зрачки его глаз были удивительного цвета, как янтарь, как песок родного берега, как... опять эти апельсины в голову лезут. Я тряхнула головой, сдерживаясь, чтоб не стукнуть себя.

Джон тем временем опять расплылся в улыбке, подхватывая и одобряя идею.

Пушка повис на моей ноге, собираясь выйти с комнаты вместе со мной.

– Нет дружок, так не пойдет. Одного свитера хватит. Это первое предупреждение, - сказал ему Джон и пригласил в рюкзак

Издав мурлыкающий звук, полосатый с хвостом быстро переметнулся. И Джон помахал мне уже с окна.

Я отогнала мысль о странности происходящего.

Когда мы вышли на мороз, воздух пах такой свежестью в перемешку со всем. Это и запах пряностей, и мокрой шерсти, от таявших на шубах снежинках, и что-то сливочное. И даже вишневое. Кто-то всё еще пользуется Томом Фордом.

Я застыла от запахов, которые сбили меня с пути, пока Джон не дернул меня за рукав:

– Пойдем, – сказал он мне и пригласил в поток людей

Я заметила, что на Пушку не особо обращают внимания.

– Вас так хорошо знают? Или еноты здесь у каждого второго, вместо собак?

– Этой мой наглядный урок тебе о том, как люди на самом деле мало замечают и насколько им не до нас. Каждый носит свой мир в голове, и там обитают менее дружелюбные звери.

Я действительно смотрела в лица: красивые, накрашенные женщины, аккуратно выбритые мужчины – и никого не замечающие глаза, как будто смотрят что-то изнутри.

Только дети пищали и улыбались, замечающие прыгающего, рядом у ног Джона, Пушку.

Дети всё видят, пока им не погасят этот свет в глазах и не поставят плёнку кино, которую они будут крутить внутри себя, не обращая внимания на мир вокруг.

***

Рынок был пёстр, пахуч и несмотря на то, что Рождество прошло, ощущение праздника не отпускало. Толпа людей приливом нахлынула и в один час смыла Джона с Пушкой. Я их потеряла. Но это мне было только на руку, Джону я тоже хотела сделать подарок. Надо же.. я знаю этого парня всего ничего, а ощущение, что всю жизнь. Наверное, это потому, что здесь она действительно началась новая, с чистого листа. Джон пережил со мной рядом не одну темную ночь души, и был светом. Скорее всего, даже не подозревая об этом. Но его присутствие было всегда успокаивающим бальзамом, сиропом от кашля, кашля души. Я выздоравливала.

Идею подарка Джону я сформировала давно и с этим не было проблем, но что подарить Эймону - я так и не почувствовала. Да, подарок надо почувствовать. Это что-то, что я передам, а он примет. Что-то, что уже про него, уже его, мне надо это только найти.

Я прошла вдоль всю балюстраду из палаток и здесь не было его. Ни одна вещь его не отражала. Я стала ориентироваться не глазами, а сердцем. И шла дальше.

Сувенирные лавки перешли в сувенирные магазины, в магазины одежды и различные бутики. Выдохнув сгусток печали паровым облаком, я оглядывалась по сторонам, потерянная, как та вещь, которую я искала. Кто-то толкнул меня в плечо. Мужчина в синем пальто и шляпе, шагая наотмашь, проходя мимо поскользнулся. Равновесие удержал, не упав, но задел меня. В знак извинения поднял левую руку вверх, и поторопился дальше. Я не увидела его лица, так как широкие поля шляпы закрывали глаза и нос, и только острый подбородок свидетельствовал, что там кто-то есть. Я последовала за ним взглядом, мне было любопытно, куда можно так торопиться. Он перешел дорогу на этой же стороне улицы и скрылся в магазине на углу. Интересно, что там? Я последовала в том же направлении, но не успела дойти до загадочного места, как этот мужчина показался в дверях. И с довольной улыбкой на тонких губах, пошел в гущу снегопада. Который между прочим набирал обороты, усиливая аккорды своего звучания, угрожая превратиться в метель. Я заметила перемену в мужчине. На шляпе появилось перо. И все это было ради этого? Я зашла в загадочный магазин.

Вокруг царила таинственная атмосфера леса. Чучело ворона прям у входа. Блестящие, как живые глаза, смотрели внимательно. Чуть далее порога спал вполне живой теплый пес, рыжего цвета. Охотничьей породы. Вокруг висели скандинавские топоры и различное холодное оружие, точного названия которого я не знала.

За прилавком стоял продавец, седовласый, в маленьких очках с позолоченной оправой, он внимательно изучал меня глазами, которые были под стать его седине, цвета кинжала.

– Välkommen, - сказал он мне, и склонил голову набок, продолжая присматриваться

По-шведски это означало приветствие, если я правильно помню «добро пожаловать». Я кивнула в ответ. Что на это отвечать не знала, но на всякий случай у меня была заготовлена фраза «ай донт андерстенд, сори, ай донт спик свэдиш». Но разговор не продолжился. Я рассматривала полки, за стеклом которых были различные камни, руны, предметы из кожи и замши, ножны и фляги. Мой взгляд бродил по предметом, пока не встретился глаза в глаза с фигуркой медведя. Маленькая деревянная статуэтка. Медведь стоял на задних лапах и был похож на человека. Он смотрел прямо на меня. Как будто ждал. Я знала, что должна забрать его, я пришла за ним. Эта вещь должна быть у Эймона. Я посмотрела снова на продавца, он смотрел на меня испытующе и оценивая происходящее, вздохнув, вышел из-за прилавка и направился ко мне. Остановился предо мной. Надо же, он был с меня ростом, небольшого роста, оправа его очков давала отблески в стекле. Он достал маленький ключик и открыл стеклянную дверку, достал медведя. Глядя на меня, начал что-то рассказывать, всматриваясь мне в лицо и указывая на статуэтку. Я растерялась, и начала свою заготовленную речь о том, что я не понимаю и не говорю по-шведски.

– Он говорит, что эта статуэтка имеет историю. Этого медведя привезли из далеких краев где медведь пьет море. - На этих словах у меня запылали уши и закружилась голова. - Это животное в большом почете, а эта фигурка - тотем. В былые времена такие фигурки служили оберегом для воинов, и могли спасти душу. Когда воин был захвачен в плен или ему было суждено пасть на поле боя от руки врага - тот, кто тебя пленил, не мог забрать твой дух, если у тебя был этот оберег. Дух воина перемещался в тотем и оставался свободным и бессмертным. - мужчина в синем пальто и в шляпе с пером говорил со мной на родном языке, с небольшим акцентом, что выдавало его приобретенность.

Я не могла быстро соображать, нереальность происходящего снова сбивала, они оба смотрели на меня. Продавец ждал реакции на свои слова, мужчина в синем пальто ждал ответа - для перевода. А я просто смотрела на цвет его глаз, которые теперь можно было рассмотреть. Они были сливового оттенка, какой необычный цвет глаз. Это не помогало успокоиться. И только медведь, которого мне протянул продавец в руки, успокоил мои нервы. Он пах можжевельником. А значит домом.

Я сказала на английском, что хочу купить этот оберег. На что продавец поджал губы в сожалении и покачал головой. Я уставилась на него, потом в расстерянности на человека в шляпе:

– Будьте добры, сообщите, что я хочу купить этот тотем

– Он тебя понял, и судя по всему этот медведь не продается, - ответил загадочный человек спокойным бархатистым голосом

– Послушайте, мне необходим этот тотем, это оберег для одного настоящего воина. Пожалуйста, переведите это. Я не знаю как сказать. Но человек, кому он пойдет в подарок, я думаю, он ему очень нужен, - я потрясла медведем - Я пришла за этой вещью. Она звала меня.

Мужчина в синем пальто выслушал меня внимательно, с таким же вниманием прислушивался продавец, видимо по ноткам в голосе определяя степень моего отчаянья. После того, как мои слова были переведены на шведский, продавец все еще глядел на меня. Он забрал медведя из моих рук и пошел к себе за прилавок. Я подумала, что он прячет его от меня. Но он упаковывал мне его в коробочку. Я не могла поверить. И тут же радость сменилась страхом, я не знаю сколько это стоит. Лишь бы мне хватило на вещь, которая не продается. Продавец положил коричневую коробочку с медведем внутри на прилавок и указал мне жестом, что я могу забирать. Я с опаской посмотрела на мужчину в синем пальто и шляпе, на продавца, взяла коробку.

– Хау мач? - спросила, уже держа подарок в руках

Продавец покачал головой. Я посмотрела на мужчину в синем пальто и шляпе, ища поддержки в переводе. Продавец что-то сказал ему на шведском. Мужчина в синем пальто и шляпе кивнул головой в знак согласия. Сделав жест благодарности и прощания, коснувшись пальцами краев шляпы, он направился к выходу. Я поспешила за ним, оглядываясь и благодаря продавца. Мужчина в синем пальто и шляпе стоял на крыльце.

– Что он вам сказал? Что я должна?

– Он сказал, что цена уже назначена и цена уплачена. Медведь нашел своего хозяина, - и снова сделав жест на прощание, коснувшись краев шляпы, направился в противоположную сторону.

***

Руки знатно замерзли, я дышала на них, генерируя во рту теплый воздух. Надеюсь, Джон додумается купить мне варежки. Я осмотрела комнату - в ней было уныло и тускло. «Прости» с этими словами я потревожила недовольную лампу и зажгла свет. Разложила пакеты на журнальный столик. Джону я купила маленький красный мп3 плеер, так и вижу его с наушниками в ушах, подпевающего себе под нос любимые песни. Интересно, что он слушает?

Я достала загадочную коричневую коробочку из загадочного магазина, внутри которой подарок Эймону. Фигурка медведя из можжевельника. Этот запах, моих родных краев, так символично. Мне хотелось передать ему часть моей истории, так как он вплелся в мою. Душа медведя - олицетворение сверхъестественной силы, олицетворение отваги, покровитель воинов. Он борется со злом и он побеждает. Я достала медведя из коробочки и прижала статуэтку к груди. Мое сердце отстукивало по дереву. Так я его видела, так я его чувствовала. И мне хотелось, чтобы этот тотем всегда был при нем. Ведь у всех бывает темная ночь души. И не у всех есть... Джон! Я увидела его, стоящего по ту сторону окна и махающего мне, с радостной улыбкой и помахала ему в ответ коробочкой с его подарком.

Было решено отогреться чаем, хоть и без инжирного варенья. Пушка с собой в качестве подарка принес снег, который разбросал на кровати. И пока снег не успел растаять, я стянула плед. Что-то, по всей видимости находилось сверху, так как с глухим стуком упало на пол.

– Где ты это взял? - у меня перехватило дыхание

– Купил на новогодней ярмарке, - Джон подошел и встал рядом, искоса посматривая на мое выражение лица, - думал, ты любишь читать.

Судя по всему - это и был его подарок, и сейчас он хотел знать, нравится ли он мне.

Это была книга.

Я очень хорошо её знала. Когда-то такую же мне подарил мой дядя..

Коллекционные книги из бабушкиной библиотеки казались мне слишком серьезными и толстыми. Я уже отчаялась когда-либо полюбить и начать читать, приняв заведомо участь необразованного Мурзика.

Пока дядя не подарил мне Мартина Идена и я поняла что смогу.

Книга заворожила меня и унесла в свой удивительный мир, тогда я поняла, что писатели – настоящие волшебники, создающие магию посреди бела дня.

Книга, конечно, не из детских, но дядя никогда не относился ко мне как к маленькой. Может поэтому позволил себе разбить мне сердце дважды

первый раз книгой, а второй...

Голос Джона выдернул меня из грузных мыслей прошлого:

– Тебе не понравилась? - спросил он, продолжая рассматривать мое лицо, белое и отчаянное

– Очень, - я едва шевелила губами

– Очень понравилась или очень не понравилась? - не отставал

– И то, и другое... - ответила чистосердечно

***

Сон сегодня был мрачный, меня мучили темные тени. Я перебирала воспоминания, сидя в раздевалке, пока меня пробирал озноб и ноги начинали ходить ходуном. Дергались коленки. Это не было связано с Эймоном и тренировкой вдвоем. Меня не отпускала вчерашняя книга, точнее давнишняя, ну на кой Джон мне ее подарил? Болезненно растекалась во мне отравляющая мысль, как будто он мог сделать это специально. Как будто чувствовал, что именно из сотни вариантов подарка, из сотни тысяч книг именно Мартин Иден опустит меня в пропасть на дно Мариинской впадины. Где будет ждать Василиск. И поглотит отчаяньем. Но почему? Как в таком светлом человеке соседствует такая жестокость? Может ли он все еще считаться моим другом, если он больше не безопасен для меня? Я впервые начала замечать очевидное, что-то в его легкости и беспечности есть преднамеренное, холодное, жестокое, равнодушное. Так мальчишка с горбушкой вместо сердца отрывает майскому жуку лапки, чтобы посмотреть как измениться его траектория движения. Как мне теперь с этим быть? И как быть с собой, что в человеке, подарившему книгу - я способна разглядеть предателя, только потому, что мне не отшибло память и я использую воспоминания против себя. И против друзей.

В раздевалку постучали и я вернулась в холод здесь и сейчас. Скамейка, я с одним ботинком, на мне спортивная тренировочная форма и разбросанные рядом вещи.

Дверь приоткрылась, но из-за нее никто не выглядывал, только голос:

– Можно? - этот голос принадлежал Эймону

– Да, заходи, - я начала собирать разбросанные вещи вокруг в шкафчик

– Все в порядке? - его глаза под густыми бровями буравили меня, пытаясь просканировать опасность на моём теле, так как на лице, кроме привычной приглушенности ничего написано не было

– Да, я уже иду

Я сделала шаг к двери, но Эймон не сдвинулся. Не прошел и не пропустил меня. Только стоял и смотрел внимательно. Сверху вниз. Но очень теплым взглядом. А потом улыбнулся и положил свои руки мне на плечи, обнимая. Почему-то это объятие далось мне особо тяжело. Я к своей растерянности чувствовала еще и вину за разделение, вранье - это всегда стена. Недосказанность - это тоже вранье. Есть нечто, весомая, определяющая часть меня о которой человек ничего не знает. Большой кусок меня к которому он не может прикоснуться. Потому, что я делаю вид, что здесь ничего нет. Как ледник. Который виден только на десять процентов, а девяносто процентов его истинного размера скрыто под водой. И вот чувства-титаник Эймона устремляются ко мне... не подозревая о грядущей катастрофе. Она уже случилась. И мне кажется пока я об этом молчу, она причиняет боль только мне. И тому, кто тебя любит не придется разделять с тобой эту участь, не придется делить боль на двоих. Но близость ли это? Или я в ней отказываю?

Разминаясь перед основной работой на лапах и в партере - я старалась уйти в тело и потому намеренно причиняла себе боль. Боль имеет интересное свойство, ты думаешь она внутри, смещаешь ее наружу и сперва идет сопротивление, а потом остатки надломленной воли крошатся, и становится очень медленно, вязко, как во сне. И все равно.

– Что ты делаешь? - голос Эймона выдернул меня из анабиоза. Я забыла что здесь еще кто-то есть. Кроме меня и боли.

Он схватил меня за руку и посмотрел на нее, как она побледнела на изломе изгиба, потому, что я слишком сильно давила рычаг давления на сустав. Я пыталась сломать себе руку. Со мной явно что-то не то.

– Увлеклась, - ответила, избегая прямого контакта в глаза

Но Эймон поймал мою другую руку и развернул меня на себя

– Линда, что происходит? - и голос его звучал встревожено

– Ничего, - я смотрела в сторону, в угол и не знала куда деть это тупое чувство, когда очень даже происходит, а ты говоришь, что ничего, но всем в этом пространстве, даже грушам, а они между прочим набиты опилками и песком, ясно, что ты врешь

– Что-то случилось? - Эймон не отпускал мою холодеющую руку

Я чувствовала как в этот момент я отплываю от него на какой-то льдине. Вот мы близко, но далеко. Напротив, но между нами атлантический океан. И страшнее всего, что это создаю я. Он большой и красивый Титаник. А я маленький ледник, затерявшийся посреди океана. Но ко мне лучше не приближаться. Даже если очень хочется... близости.

– Мне лучше уйти, - я развернулась и направилась к раздевалке. Господи, откуда эти фразы? Как из какого-то аргентинского сериала. Пошлое клише. Но страх, стыд, вина и предчувствие соленой воды гнали меня прочь. Мне хотелось плакать и это было то хотение, которое не принимало ответа «нет».

В раздевалку я уже вбежала. Уткнувшись в лавку я дала волю слезам, которые на самом деле не дожидались моего согласия. Перед глазами мелькал сюжет Мартина Идена.

В дверь постучали

– Линда? Можно я войду? - за дверью был Эймон

Я молчала, после небольшой паузы, он снова заговорил

– Линда, я открою дверь через десять секунд, так что, если ты, если тебе надо...

Я утерла слезы с щек тыльной стороной ладони, но так стало только хуже. Я просто размазала все по лицу. Но кого это сейчас волнует?

Эймон открыл дверь. Бесшумно, как кошка, не как медведь, зашел в женскую раздевалку и сел рядом. Он смотрел на мое мокрое бледное в красных пятнах, как лошадь в яблоках, лицо. Я смотрела в стену, без яблок, просто серая.

Есть люди уют. Люди безопасность. Люди дом. Эймон умел слушать. Умение слушать - это не когда собеседник упивается монологом, разливается соловьем, а ты не перебиваешь, из вежливости, но настигнутый врасплох. Как будто невольный свидетель и терпишь из вежливости, когда он заткнется. Нет, Эймон устроился рядом и без слов и приглашений приготовился слушать. Даже когда я не была готова. Вот эта уместность, обволакивающее пространство, куда можно положить ценное, сокровенное и даже болючее. Его спокойствие и стоящее за ним принятие опьяняло, развязывая язык. К нему хотелось приблизиться. С ним хотелось стать ближе. А для этого надо было убрать стену недосказанности.

– Это из-за книги. Мне на Рождество подарили книгу, грустную такую. Мартина Идена

– А я думал Му-му - это самое грустное, что со мной случалось, - мы оба улыбнулись. Так тебя расстроила книга? - продолжил глядя искоса

Я посмотрела на носки борцовок, почему я всегда ищу у них поддержки?

– История Мартина Идена безусловна грустная... - рассудила я

– Но твоя грустнее? - и он снова посмотрел на меня одними глазами, не поворачивая головы, а с моих в миг сорвались слезы.

Мы смотрели стену. Серый экран прожектора, на котором через несколько секунд я покажу кино своей жизни. Впервые я расскажу кому-то о том, что произошло после того, как я впервые получила книгу Мартина Идена в подарок.

Раньше я плакала глядя на дядю и боялась его. Он был так похож на папу. При этом живым, живым напоминанием, что папы нет. Но со временем, несмотря на внешнюю схожесть, я легко растождествила их и отличила бы даже в темноте. Хоть они и были близнецы, настолько другим, мягче был дядя. Папа был жгучий, с сердцем волевым и бескомпромиссным. На лице его всегда отражалась готовность принять вызов. Он был уже с принятым решением внутри.

Это и пугало. Казалось, что никогда не дорастешь до такой глыбы, что папа - это неприступная скала, на которую никогда не ступит нога человека. Даже такого родного, и ты всегда будешь стоять у подножия, в её тени. Прижимаясь к острым камням, обнимая и плача, потому, что любишь их всем сердцем, но ты всего лишь человек.

Дядя не был неприступным. Он был теплым и щедрым. Как солнце, лучи которого достают до всего одинаково, касаясь и скал, и гордых птиц и маленьких человечков, у подножия горы. Особенно, когда те перестают прятаться в тени величия чужой мощи, принимают свою судьбу и идут играть на лужайку, пляж или в апельсиновую рощу. Солнце тут как тут.

Также на дядю можно было наткнуться где угодно. И он как будто заранее знал и всегда был готов поиграть в любую забаву. Вовлекался так, как будто это единственно важное на данный час и нет ничего в мире, что могло бы его отвлечь или прервать игру.

Он часто уезжал на полевые работы. Мы оставались вдвоем с бабушкой. И вот тогда-то дыра во мне открывалась снова и до его возвращения не затягивалась и ничем, и никем другим мне не удавалось ее закрыть. С дырой внутри было тяжело посреди бело дня. Каким бы солнечным и светлым он не был. Ни бабушкино варенье. Ни игры с соседскими ребятами. Ни что. Ни на миг. Я все время была с утяжелителем. А в дыру ускользала радость дня и беззаботность детства. Я тосковала и боялась. Мне было смертельно страшно, что дядя не вернется. И я потеряю папу... снова и окончательно. А когда дядя приходил, когда он возвращался, с ним всегда приходил кто-то другой, невидимый. Дух отца всегда был рядом. Я смотрела на этого могучего, но мягкого человека и думала о том, что когда-то они прижавшись друг к дружке девять месяцев делили одно пространство. Потом до десяти лет одну комнату, одну парту в школе, один борцовский ковер. На дяде отпечатки судьбы папы. Я ни где не ощущаю явственнее его присутствие. Даже после смерти мамы мы жили вчетвером. Бабушка, папа, я и дядя. Он нужен мне был как воздух. От папы я не могла требовать присутствия. Даже когда он ушел... я не осмеливалась с этим спорить. Только скучать.

Дядя ничем внешне не отличавшийся от отца, такой же статный и сильный, но с душой поэта. Чуткой и даже детской. Иначе как он мог так понимать все детские невыказанные запросы? А может меня выдавала бабушка. Как я скучаю в его отсутствие. И ничем меня не занять. Хоть она и пыталась привить мне любовь к её книгам, рассказывая о уникальности её огромной коллекции. Что это целое состояние и мое наследство. Я оставалась сидеть в этих сокровищах не понимая ценности, из приятного был только запах. Не более. А так, равнодушные книги взрослым о взрослых. Я так и сказала дяде, когда по возвращению он нашел меня в библиотеке. Грустного маленького дракона, охраняющего не ценное для него сокровище. И тогда на следующий раз дядя принес мне свою книгу. Точнее их с отцом, любимую. Они зачитывали ее до дыр, однажды даже подрались, кто будет читать ее следующим, а потом договорились читать друг другу главы, вслух. По очереди.

Мое сердце в тот момент билось учащено, так бьется сердце при виде возлюбленного, когда вдруг неожиданно случайная встреча. Дядя сказал читать мне ее каждый раз, когда он уезжает по работе. Я так и делала. Мартин Иден заменял мне его... их. И больше не было дыры. Мы читали книгу на троих.

Мне было шестнадцать, когда он уехал надолго. Его работа, новая, подразумевала постоянное нахождение там, на ферме. Он приезжал редко. И каждый раз, по приезду, казался грустнее предыдущего. Это такая печаль, затаившаяся в уголках глаз, которую не перекрыть улыбкой. Она тоже казалась печальной. Когда он улыбался мне хотелось его обнимать и плакать. Что-то пугало меня в его спокойствии, в тихих движениях. Это была безрадостность. И мне становилось страшно. А еще, мне показалось, что между нами что-то стоит. Что-то такое от чего он как будто держится от меня на расстоянии, даже когда обнимает и гладит по волосам. Я не понимала откуда эта дистанция. Почему он меня избегает и отстраняется. Это незаметно глазу, но чувствуется на уровне сердца.

Тревога не давала мне спать по ночам. Мартин Иден глядел на меня с прикроватной тумбочки и так и говорил «надо что-то решать, надо ехать!»

Я узнала у бабушки адрес фермы где уже несколько лет работает дядя. И после чего начались перемены в нем. Я хотела его порадовать и ехала двенадцать часов на автобусе и еще два часа десять минут шла полем до фермы. Ферма находилась посреди поля. Поле спереди, поле позади. Первое что отпечаталось - это запах. Свиньи пахнут резко, тем более в таком количестве, а это была свиная ферма. Я не знала. Я заглядывала во все амбары, в хлев - где хрюкали свиньи, огромное их количество. И не сразу наткнулась на маленький домик, больше похожий на сарай. Я не стала бы туда заглядывать, скорее всего там хранятся сельскохозяйственные инструменты, но сапоги у двери... они были все в грязи и стояли у порога. Я зашла без стука, мне хотелось скорее войти, меня гнала тревога, мне казалось, случилась какая-то беда. Но в небольшой комнатушке с диваном посередине, старым телевизором и висящим над ним ружьем на стене, я увидела дядю. Он сидел спиной на диване, на скрип двери не отреагировал, не повернул голову, только после того, какая я сказала «Это я, Линда» подскочил как будто его проткнули штыком меж лопаток. Это была странная встреча, я никогда не видела у него такого выражения лица. Я стояла, ошарашенная, не понимая, что мне делать и не могла разобрать: он зол или счастлив? Эти два чувства смешались на его лице. Дядя сделал резкий широкий шаг ко мне, я тоже рванула к нему и обняла. Схватив меня он тут же меня оттолкнул. Мои руки в тот момент похолодели от ужаса. «Рубашка пахнет животными, не прикасайся так близко» - сказал как-то строго и в тоже время виновато. Это меня страшно расстроило, разве может запах работы оттолкнуть от родного человека? Какая глупость. Но я слушалась беспрекословно и стояла как вкопанная. Через несколько минут он смягчился, улыбнулся чем-то напоминающим его улыбку из детства и пригласил меня за маленький столик с одним табуретом. Что-то сильно изменилось и что-то сильно его точило. Неужели обстановка? Он... стыдился. И это съедало его. Я чувствовала как теряю его. Он переодел рубаху и заварил мне чаю. Пили его мы молча, точнее я пила. Он не пил. Не было второй чашки. Здесь все было на одного. Мы поговорили поверхностно, я не хотела причинять ему своим присутствием боль и сказала, что надо успеть на автобус. А он сказал, что в скором времени приедет сам.

В ту ночь, в автобусе мне приснился сон:

Как он дымкой растворяется.

Я стою на дороге и вокруг туман. Клубы. И я вижу дядю вдалеке и иду на его силуэт, больше нет ориентиров. Я иду и никак не могу к нему дойти. Но он единственный, кто виден в этом тумане. И я иду на него. Пока не выхожу на дорогу, а туман, как вода, остается позади. А вокруг поля, вдали дома, деревья. Вдалеке я вижу Аю-Даг. И такая радость, что я вышла из этой неясности. Я хочу обнять его от радости и счастья, но мои руки проскакивают сквозь. Я смотрю на него в недоумении, он улыбается и начинает растворятся, сотканный из тумана. Я начинаю плакать, просить его не исчезать, но он молчит, улыбается и остается легким облачком, которое тоже рассеивается. И я одна. Посреди поля. А впереди мир.

Когда он приехал к нам с бабушкой - были майские праздники. Мы получили букеты сирени. Аромат на весь дом. Бабушка накрыла стол из своих фирменных блюд в фирменной посуде. Отголоски аристократии. Бабушка была знатного рода, как и мой отец и его брат. У них благородное происхождение. Я никогда не придавала этому особого значения. Неужели в нашем современном мире - это имеет какое-то значение? А возможно меня так поглотила моя боль и моя рана, что историей семьи я не особо интересовалась, мне надо было справляться с историей случившейся со мной.

Мама умерла спустя неделю после моего рождения. Мы побыли вместе недолго, но я как будто видела внутренним зрением, всё то время вместе. Её улыбающееся счастливое лицо глядящее на меня. И этот образ отпечатался у меня и я вижу его до сих пор. А отец... Отец оказался не в том месте и не в то время. Отец был честный и справедливый человек. А для честности и справедливости никакой роли не играют имена и фамилии. Ему все равно было кто перед ним стоял.

Было ли это честно и справедливо по отношению ко мне, рисковать собой?

После чаепития мы гуляли в роще, я рассказывала дяде о планах на будущее. Что хочу попробовать себя в живописи и архитектуре. А может буду писать стихи. Стану поэтессой! Он улыбался, прям как раньше. И сказал, что уверен, чем бы я не занялась - у меня получится превосходно. Куда бы я не привнесла себя, в какую деятельность, это будет настоящим украшением. И я стану выдающейся. Потому могу позволить себе роскошь выбирать, что угодно. И даже передумать и после перевыбрать. Мы весь путь разговаривали обо мне. Небо было звездным, звездным. Дядя попросил не заходить домой, посидеть немного и посмотреть вместе на звезды. Несколько минут молчания и я спросила его о чем он мечтает? Он сказал «Я мечтаю увидеть Диснейленд». У меня от грусти сдавило легкие. Какая красивая мечта. Мечта маленького мальчика, чуткого, доверчивого, ранимого и немного одинокого. Он проглянул на миг в этом мужественном, взрослом лице, в глазах которого отражались звезды.

На утро он уже уехал, когда я проснулась. Я долго размышляла о последних событиях. О работе о которой я ничего не знала. Свиноферма. Его смущение и даже стыд. Мечта о Диснейленде. Я приняла решение, что во чтобы-то ни стало исполню его мечту. Самому близкому человеку, который столько для меня сделал и столько значил. Я знала, что в конце третей недели мая у него день рождения. И лучше подарка не придумаешь. Париж. Диснейленд. И никаких свиней, грязи и навоза.

Он же не мог любить меня из жалости? Солнце, которое устало светить...

Что если он устал меня любить? Выполнять работу за другого, из вины? Чувства долга? Из сострадания?...

Ведь, если любят, не оставят? Как он мог, после всего..?

В маленьком домике были люди в форме. Я поняла, что что-то неладное. Его нигде не было. Свиньи громко хрюкали, сбиваясь в кучку, сильно встревоженные. Я побежала в поле за домом и увидела там людей тоже. Много людей в форме. И это было уже очень плохо. И упала. Ноги не держали больше и не давали идти. Добиралась ползком, на коленях, задыхаясь.

Когда я приехала к нему, сказать, что все получилось. Его мечта. Диснейленд. Это мой подарок ему! Всё получилось! Мечта... Он превратился в туман. Точнее... в кровавое месиво. Меня не пустили к нему, ближе, чтобы я не видела. Потому, что если выстрелить себе в голову из ружья, то половину головы разнесет на куски.

Судорога воспоминаний пробежала по телу и мои плечи вздрогнули. Я снова почувствовала неумолимую безвозвратность. Голость и пустота. Глупость и бессмысленность. Нереальность и даже абсурд происходящего. Солнце светило, зелень цвела и пахло вокруг, мир был добр, ласков и игрив. Как одновременно могло происходить такое уродство и такой физически болезненный ужас. Вы знали, что страх болит? Я тоже не знала. Но теперь это есть в моем опыте. Истинный страх - это очень больно. Я помню вместе с тем дурацкое ощущение неоконченного разговора и навязчивую идею его закончить. Мне хотелось спрашивать у тех частей, что от него остались «почему?». «Почему?» - я спрашивала, заглядывая в глаза всем, кто врезался в меня, пытаясь увести от места случившегося. «Почему?» - я спрашивала в ответ на допросы кем я ему прихожусь, что здесь делаю и когда видела его в последний раз? Только меня оставляли, я шла обратно в поле, я шла к нему и мне больше всего нужно было спросить «почему?». Даже не просить не совершать этого, но задать вопрос «почему?». Это была такая потеря, которая не имеет сомнений и не имеет продолжений. Потеря, которая ставит под сомнение, что знакомство вообще когда-либо было. Я ощутила, что я никогда его не знала. Тогда кто это был? С кем все это было? Я ничего о нем не знала. Он ушел. Без объяснений, уведомлений, без причины. Точнее мне она была недоступна, не только потому, что он ее не назвал, а потому, что как я не крутила, не могла предложить себе хоть какой-то вариант. Я ничего о нем не знала - и это осознание оказалось больнее, чем-то, что как патологоанатомы не будут стараться, а голову в целое не собрать, и хоронить будут в закрытом гробу.

Он ушел до того как ушел. Я почувствовала, что его никогда и не было. И меня захватила пустота.

Вернувшись в сегодня, увидев перед собой стену, я поперхнулась, подавившись чувством отвращения. Оно было направлено на себя, на наивность, беспечность и слепость. Была бы я проворнее - меня бы не продырявило.

Когда мои плечи поддались вверх второй раз и я проглотила подступивший комок ужаса, гнева и слабости. Эймон больше не стал себя сдерживать, притянул к себе и обнимал. Много, долго, крепко.

***

На улице уже стемнело, снег переливался под светом уличных фонарей, вокруг пахло морозом. Мы шли, держась за руки, молча. Иногда Эймон поглядывал на меня и улыбался, его глаза излучали тепло и спокойствие, сравнимое с паром из дымохода. Уверенные, увесистые клубы дыма, свидетельствующие, что все дома. Я еще не поняла, что для меня значило и какое чувство предложено мною же мне, после того, как я все ему рассказала. Но я не жалела, это главное.

Мы стояли на светофоре и горел красный. Было что-то впечатляющее, стоять пред заснеженной дорогой, несущиеся машины, свет фар, подсвеченные поскользнувшиеся снежинки. Крепкое сжатие моей руки в своей. Огромный незнакомый мне город, который исследован мной и изучен настолько же, насколько учеными океан, на малую толику. 

И это замирание в моменте. В кинокартине. Стоп-кадр. Это было прекрасно. Я почувствовала счастье.

Светофор переметнулся в зеленый и стоп-кадр ожил, картина задвигалась. Волна людей на встречу, с противоположной стороны. Эймон, держащий меня за руку, разрезающий эту волну, закрывающий меня и ведущий за собой. Мы перескочили на дорожку, недоступную для машин. Все было так быстро, что аж весело, как на аттракционе. Я смеялась, даже охмелев от радости и мороза и когда ноги запутались от счастья, чуть не упала. Но разве можно упасть рядом с Медведь-Горой? Разве что в объятия. Эймон держал меня, я повисла на нем продолжая ухахатываться. А потом резко замолчала. Он отодвинулся, чтобы посмотреть, что произошло. А меня заворожили мигающие и поблескивающие огоньки елки, стоящей на витрине, позади Эймона.

– Вау, какая красивая, - чарующий блеск огней обещал радость

– Хочешь купим? - Эймон не смотрел на елку, только на меня

– Мне негде её поставить, - я вспомнила свою небольшую комнату и представила, как прошу недовольную лампу покинуть помещение

– Можем у меня поставить

Это было приглашение? Я вопросительно посмотрела на него.

– Пойдем, - и он за руку повел меня внутрь магазина

В ту ночь Эймон провел меня домой, и с нашей елкой вернулся к себе. Мы договорились, что она будет ждать меня у него на Новый год. В ту ночь мне надо было побыть одной и провести черту между завершившимся и начавшимся. Между собой оставшейся и появившейся.

Когда я вернулась Пушки и Джона не было, но на журнальном столике лежала записка: «Прости. На случай, если ты не хочешь говорить, я оставил тебе свой mp3. Там мои любимые треки, они подойдут, если тебе грустно или наоборот весело xD». Я стянула с себя одежду, развешивать не было сил и я ногой затолкала её под кресло. Взглянула на лампу и сказала «никаких осуждений сегодня», взяла с собой красную коробочку, размером со спичечный коробок. Воткнула наушники, натянула одеяло до подбородка и нажала плей. С первых же секунд на лице расползлась улыбка. Я знала эту песню, это тоже была одна из моих любимых и под неё действительно можно и плакать, и смеяться. По очереди и одновременно.

***

После вчерашнего спала я знатно. До обеда. Первая реакция на время была бешеная тревога, я схватилась подбирать джинсы с пола, пытаясь влезть в них на ходу, глазами обыскивая комнату в поисках спортивной сумки. Пока не вспомнила о Новогодних праздниках и выходных днях. Выдохнув, опустилась на незастеленную кровать, одной ногой в штанине джинс. Память пикселями прорисовывала вчерашний день. Чувство стыда от откровенности и демонстрации раны, но после облегчение. Уже все. Все случилось. Новая я случилась. Запустив вторую ногу в штанину и натянув подаренный свитер с енотом, я спускалась вниз, напевая вчерашнюю песню, под которую заснула. Это Winona Oak, из её припева, одна часть меня, прошлая пела he dont love me, и это была правда, а другая я, новая переиначивала в he love me и это тоже была правда.

На кухню я пробралась в поисках чая, пока чайник закипал, заглянула в гостиную. Было очень тихо, но Новогодние каникулы они же для всех. Тем более Дед вообще не покидает дом, зато храп или орущий телевизор всегда при нем.

Я выглянула и увидела две вещи, которые были очень странными. Как будто ты думал, что проснулся, но потом заметил странные детали интерьера, что натолкнуло на мысль, что ты еще спишь. Я прищурилась.

– Йохан? - позвала его

Йохан спал, сидя на диване, положив голову себе на грудь. На столе перед ним стояла чашка с кофе. Судя по всему остывшего. Но мой взгляд все время возвращался к пустому креслу. Деда там не было.

Йохан не отозвался и я, присев рядом, легонько дернула его за рукав пуловера. Он медленно открыл глаза и посмотрел на меня, они были красные, как если бы у человека была температура или бессонная ночь.

– Линда? Который час, уже вечер? - он сонно оглядывался по сторонам

– Нет, еще обед. Ты в порядке? Где Мэйлин, - конечно, спрашивая о Мэйлин, я подразумевала деда, но боялась спросить прямо, чтобы не услышать такой же прямой ответ

– В больнице. С Рудольфом Ангелиновичем, - он надавил пальцами на глаза и потянулся к остывшему кофе

Я не сразу поняла кому принадлежит такое редкое благородное имя с не менее высокопарным отчеством и что речь идет о том, кого мы приземленно и фамильярно именуем Дед

– Что случилось? С Рудольфом Ангелиновичем...?

– Ему вчера стало плохо, эти дни он плохо ел. Слабо реагировал и не отзывался. Мы решили, что может дело в слуховом аппарате и надо заказать новый. Но скорее это прогрессирующее расстройство рассудка. А еще он забыл, что самостоятельно не ходит и попытался встать с кресла. Мэйлин нашла его на полу, лежавшим лицом вниз

– Что? Он...? - мои пальцы похолодели и дыхание сперло

– Что? А, нет, он спал. Весь ковер заслюнявил. Но мы отвезли его в больницу и у него оказалась сломана шейка бедра

– А с рассудком что?

– А с этим уже ничего не сделать. Его личность потихоньку стирается, он уже мало осознает и узнает из сегодня, больше вспоминает отрывки прошлого или пребывает в молчаливом забвении

Я не нашлась, что ответить, мне просто сделалось грустно.

– Для Мэйлин он много значит. Да и для меня, конечно. Он забрал ее подростком, когда ее родители погибли в автокатастрофе. И воспитал сам. Носился с ней как с писаной торбой, - улыбнулся Йохан. - Да и за ней носился. Переживал. Ко мне год присматривался, когда мы в студенчестве начали встречаться. Ходил за нами, и в кафешки, и в кино. Даже в парке, на соседней лавочке сидел. Следил, чтоб я маньяком не оказался. Помогал нам. Разрешил жить у него, пока мы были студентами и учились, я немного мог вытащить на подработках. Поэтому, мы решили, что так и продолжится и теперь он живет с нами. И мне сейчас тоже грустно. Он - вся семья Мэйлин. Наша семья.

Конечно, мне нельзя слышать такие истории. Слезы начали щупать сердце. Я почувствовала, что мне хочется приобщиться. Как будто Рудольф Ангелинович уже и моя семья... но на этой мысли меня уколол такой сильный внутренний укор, что я подпрыгнула, сидя на месте. Бабушка, моя дорогая бабушка, оставшаяся одна.

Я засуетилась внутри, ерзая на месте. Мне нужно бежать.

– Рудольф Ангелинович - замечательный человек и воспитал прекрасную внучку. Ему повезло с вами. Йохан, я могу что-то сделать?

– Нет. Спасибо, Линда. Он еще несколько дней побудет под наблюдением врачей, в больнице, и мы заберем его домой. Это время. И с этим ничего не поделать. Кроме как ценить.

Ценить время. И тех, кто в это время входит. Я раздосадовалась на себя. Мне ли это не знать. Боль может перетягивать на себя все внимание. В попытках справиться и не потерять рассудок - я теряла и растворяла во времени всех тех, кто каждый день его держали.

У меня в комнате, в ящике была пара открыток. Мне их подарил Джон, я так и не поняла зачем, но он отшутился, что вдруг пригодится, тем более, что они достались ему бесплатно. Я отправлю открытку бабушке.

Выбрала ту, где маленькая девочка, с золотыми волосами в красном платьице несет рождественский зеленый венок из хвойных веток. И вокруг падает снег.

В поисках мысли, что написать, покусывала колпачок ручки. Объясниться не хватит и десяти открыток. Как в пару строк уместить сожаление, вину, благодарность, любовь и надежду?

«С Новым годом! Следующий мы встретим вместе. Обещаю. Люблю тебя, твоя Л.»

И сразу же укоры за это многообещающее «обещаю». А если я не смогу? А если не успею? Если не... Я почувствовала себя еще большей обманщицей, самозванкой. Какое право я имею, что либо обещать, в чем либо заверять и уж тем более просить? Второго шанса нет и не будет. В этом году всё решиться. Я сама прописала себе на открытке и приговор, и срок его исполнения. Осталось отправить, чтобы засвидетельствовать. Червь сомнения подтолкнул в ребро, что открытку-то можно и не отправлять. И никто не узнает. Но я подумала о Рудольфе Ангелиновиче на больничной койке и о Мэйлин у его кровати. О красных воспаленных глазах Йохана, который всю ночь провел в больнице, дав возможность любимой вздремнуть, но не выпуская из внимания деда. Они хотят провести с ним каждое ясное для него мгновение. Любовь - это дорога двустороннего движения. И сейчас она циркулирует в обратном направлении и этот свет держит Деда на этом свете.

Что если моя открытка - тоже будет светом? Только бы бабушка меня простила. Я боялась ей что-то писать и сообщать о себе и своем месте пребывания, боясь не столько расстроить, сколько разгневать. Что любое мое послание - будет сеять в ней зерно ненависти, напоминая, какая я негодяйка.

Время перевалило за обед и поднялась метель. Я прятала открытку в куртке, под сердцем, пока добралась до почтового ящика. Минуты раздумий, обратного пути нет. Первое послание от меня. Из Стокгольма. Адреса я не оставила, не настолько я отчаянная и храбрая. Только марка выдает город. Но ответ мне не получить. Получить ответ - это окончательность. Я боюсь. Боюсь, что то, что я делаю тщетно и окажется никому не надо. Что не исправить, не искупить. Я боюсь, что оставь я адрес - придет ответ, чтобы я больше не писала и забыла дорогу домой. Что нет у меня больше дома. Я боюсь, что ответ не придет и я не буду знать, это бабушка умерла или я, для нее. Поэтому предпочитаю жить в неведении. С надеждой. И планом как все исправить. Возможно, это единственное, что вообще меня держит. А еще... я подумала про Эймона. Его спокойствие в каждом размеренном движении, в длинных руках, кистях, на кончиках пальцев. В темных водах глаз. Впервые глубина не пугает. Не топит. Не тянет на дно. А держит на плаву. Как соленое море.

От почтового ящика я решила возвращаться домой сделав круг через зал. Пройти мимо этого прекрасного здания. Наша кузня, в которую мы вернемся после Нового Года, для совместной работы, а на деле жизни. Здесь и сейчас, в каждом тренировочном дне - это наша жизнь, это мы.

Я посмотрела на темные окна зала, где мы обычно тренируемся и внутри стало очень тепло. Как будто я получила открытку в ответ. Постояв несколько секунд и словив три снежинки на нос, уже отвернула голову, как мне показался блеск, вспышка. Я снова подняла голову на окна и увидела, как в одном загорелся свет. Это окно мужской раздевалки. Мои брови радостной дугой взметнулись вверх, только мы с Эймоном ходим в выходные и праздничные дни в зал. Свет вдруг показ. Я побежала ко входу, чтобы встретить его на лестнице, видимо, он уже закончил тренировку. Дурацкая дверь примерзла и не сразу поддалась на мои усилия открыть её, ворвавшись внутрь я на миг потеряла все из виду, погрузившись в тьму. После света уличных фонарей и снежной белоснежности вокруг, мои глаза не могли приспособиться. Но шаги на лестнице приближались, Эймон уже спускался, я вслепую кинулась к нему навстречу, обнимая. «Здорово, если удастся напугать» хихикнула про себя. Но когда я врезалась в него, то буквально разбилась. Его руки не подхватили меня. И холод этих гор обжег. Это были чужие горы. Чужой. Я в ужасе отпрыгнула назад и спиной врезалась в дверь, вывалившись на улицу, когда она распахнулась и еле удержавшись на ногах. Махая руками по сторонам, пытаясь поймать баланс, я с застывшим лицом смотрела в лицо Чужого. Он был в камуфляжной одежде. Глаза остро сверлили меня из-под капюшона. Щетинистый квадратный подбородок, на который не посмела упасть ни одна снежинка. Он ни слова не сказал. Посмотрел в упор, как в предупреждении и пошел в сторону. На плече весела спортивная сумка. То есть он-таки тренировался. В нашем зале. В выходной. 

А в выходной тренируются только трусы или одержимые.

Я смотрела ему в след, все еще пытаясь отдышаться, пытаясь понять, но так и не разобрав, что эта встреча мне знаменовала.

***

В эту ночь мне приснилось кораблекрушение. Огромный шторм, гигантские волны побивающие корабль. Меня кидало из стороны в сторону, ударяя о палубу. Я увидела Джона, бегущего на другом конце корабля к Пушке, который был весь мокрый и волны нещадно над ним измывались. Джон подхватил его, в тот момент, когда огромная волна накрыла их двоих, я закричала, пытаясь встать с деревянного пола, к которому меня прибило и держало гравитационной силой притяжения. Когда волна исчезла Джон и Пушка исчезли вместе с ней. Их смыло в море. Голова кружилась от ужаса и качки. Я знала, что где-то здесь должен быть Эймон. Я побежала туда, где еще несколько мгновений были Джон и его зверек-енот. За бортом их не было видно, только острые черные пики волн. Но вдалеке что-то виднелось. Я вытерла лицо от воды. Глаза застелали брызги волн и дождя, было сложно разглядеть. Я увидела Эймона, он был на небольшом плоту. Привязанный к мачте. И этот плот отдалялся от корабля в открытое море. Эймон уплывал от меня. Я не раздумывая рванула вперед, чтобы прыгнуть за борт, за ним. Но меня силой одернула назад чья-то железная рука и держала за ворот на вытянутом расстоянии. Повернувшись насколько было возможно я увидела камуфляж куртки. И с злостью пыталась вырваться. Но Чужой держал меня неумолимо. Также как и удалялся Эймон, которого было уже не разглядеть. Я закричала от боли и проснулась тоже от нее. Глаза были мокрые и соленые, как будто следы шторма еще прибывали на моем лице.

– Эй, все хорошо. Это просто кошмар, Линда, - на краю кровати сидел Джон и увидев, что я проснулась от собственного крика, погладил меня по ноге сверху одеяла

Пушка, мурлыкнув, оставил лампу в покое и вскочил ко мне на подушку, вытерев мокрое лицо своим хвостом

– Мне приснилось, что ты исчез. Погиб в море! - я встревоженно посмотрела на него

– Вот и прекрасно! Значит буду долго жить, - улыбался он, - ты что не знала? Во сне все надо трактовать наоборот. Умер во сне - значит к долголетию.

– Знала, бабушка также трактовала, - задумалась я

– Видишь, мудрая женщина! - он поднял указательный палец вверх

Я вздохнула и откинулась обратно на подушку.

– Линда? - позвал он тихо

– М? - я смотрела в потолок, все еще пытаясь прийти в себя ото сна

– Ты не обижаешься на меня? - спросил Джон виновато

– За что?

– За книгу

– Нет, она мне очень помогла, - я улыбнулась

– Да? И как же? - он приободрился, но как будто не веря до конца

Я приподнялась с подушки, посмотрела на него и просияла:

– Новый год мы с Эймоном будем праздновать вместе!

Джон присвистнул, а я неожиданно для нас двоих обняла его, обвив руками шею. Он сначала не шевелился. Замерев от неожиданности. А потом обнял меня в ответ. Пушка протиснулся между нами, создавая курлыкающие звуки. Так мы каждый, привнесшие разные чувства, я преисполнившаяся благодарности, а Джон облегчения - генерировали тепло. И Пушка служил нам точкой сингулярности. 

***

Нам предстояло ответственное задание, нам - это мне и Джону с Пушкой, кто любезно согласился помочь мне выбрать наряд на новогоднюю ночь. А она уже завтра, между прочим. Мы втроем вышли из моей комнаты и спускались вниз. От мысли о «завтра, новый год, ночь, Эймон», мне вскружило голову как от бокала шампанского до того, как ты опробовал оливье. Мои ноги запутались между собой на лестнице и несколько оставшихся ступеней я пролетела. Джон был сзади и пытаясь меня придержать, сам потерял равновесие и полетел следом за мной. Навалившись на меня и толкнув, мы вывалились в коридор напротив зала. Я зашикала на Джона, ведь сперва надо было убедиться, что дома пока еще никого нет, прежде чем покинуть его незамеченными. В эту же секунду как белка летунья в воздухе распластался Пушка, он сиганул с лестница прям на голову Джону и ухватился за его уши, как будто собирается им управлять. В этом хаосе я что-то почувствовала. Воздух был плотным и осязаемым. А Джон тихим. Стоя в коридоре, через весь зал на нас смотрел из своего кресла, плавно покачиваясь, Дед. Сердце застряло в горле, но я собралась:

– Дед! Вы дома! Как здорово! - это была правда, я была рада, ведь это значило, что никто не умер в канун Нового года. - А это мой друг Джон!

Джон стоял за моей спиной, и сделал шаг в сторону, помахав Деду.

Повисла пауза молчания. Наверное, Дед разглядывает Пушку, ведь он уже встречался с ним однажды на кухне, но тогда Деду никто не поверил.

– Линда, это ты? - дед прищурился.

– Да, Рудольф Ангелинович, это я и мой друг Джон, - я еще раз указала рукой на стоящего рядом Джона

Дед насупился:

– О чем ты говоришь? У тебя все хорошо? - спросил он, всматриваясь в меня и абсолютно игнорируя Джона

– Да, все хорошо, я рада, что вы вернулись! Мы пойдем, - я стала подталкивать Джона к выходу

Джон обернулась на меня:

– Что это с ним?

– Он немного глухой. А еще, видимо, слепой. Вообще его сегодня только забрали с больницы, надо время прийти в себя. Но подожди, не выходи! - я одернула Джона за рукав. Где-то ведь должны быть Мэйлин с Йоханом, не хватало с ними столкнуться носом к носу у порога. В гостиной я отодвинула занавеску и выглянула в окно. Мэйлин стояла у зеленого мини-купера, спиной к окну и держала в руках коробку с вещами Деда. Половина Йохана скрылась в машине.

– Скорее! - я рванула к двери, чтобы успеть выскочить до того как они направятся к дому.

Наш план почти сработал, если бы меня не подвела скользкая дорожка, на которую я ступила еще несколько месяцев назад и она настигла меня здесь, в полуметре от порога. Поскользнувшись я вскрикнула, сумев удержаться на ногах и собрать их обратно в кучу, после того, как они разъехались.

– Линда! - послышалось за моей спиной... о, нет

– Мэйлин! Я вас не заметила, - улыбнулась я, а внутри стало так не по себе от нелепого вранья и фальшивой улыбки. Я прекрасно отношусь к этой семье, но сейчас мне было не до них. Более того, мне не хотелось вводить их в курс происходящего в моей жизни и объяснять, что это у меня за такой друг, который каждый день проводит у меня на чердаке. Где мы с лампой с трудом помещаемся. У меня есть подкожный инстинкт, диктуемый то ли страхом, то ли какими-то еще более древними структурами в моём организме - не рассказывать о своих делах, отношениях. Никогда ни при каких обстоятельствах не говорить о прошлом. Я еще не готова придать ему форму. Оно еще не закончилось. Я пишу его в настоящем. Я делаю его из будущего. Я зависла в этих временных значениях. Я не знаю где я на этой временной шкале. А после случившегося я не уверенна, что знаю кто я. Я собираю себя по времени, со временем. И в это лучше не вмешиваться. И без того все запутанно.

К Мэйлин подошел Йохан, и забрал коробку из рук жены:

– Значит уже всё позади? - спросила я, бросая взгляд на коробку

– Ему лучше. Но он все еще туго соображает, - досадно улыбнулась Мэйлин

– Или ловко притворяется, - подмигнул Йохан, за что получил от Мэйлин локтем в бок.

– А я как раз хотела, - я обернулась в поисках Джона, чтобы представить его моим соседям, раз уж это столкновение произошло, но они с Пушкой как в воду провалились! Вот это ловкость. У меня закрались сомнения на его счет, не промышляют ли они воровством. Натренированная способность уметь раствориться, ускользнуть незамеченным. Я растерянно оглядывалась по сторонам

– Линда, ты в порядке? - Йохан дотронулся до моего плеча.

– Да, да. Я в порядке. Забыла совсем, что как раз спешила пройтись по магазинам. Новый год завтра. Все дела.

– Присоединишься к нам завтра? - спросила Мэйлин

Надо же, какое приятное тепло разлилось внутри от приглашения. И в какое неприятное кипение превратилось от того, что я их избегаю. Но сейчас у меня была настоящая причина.

– Меня пригласили, - я понизила голос, наверное и смутилась, ведь мы опять зашли на опасную территорию моей приватности

– Здорово, счастливо отпраздновать! Еще увидимся! - Йохан радостно хлопнул меня по другому плечу.

Какие хорошие люди, почему я чувствую себя такой плохой?

И они направились к дому. А я развернулась в сторону улицы. Куда же делся Джон и Пушка. Где их теперь искать?

***

В сердце Сергельсторга я оглядывалась по сторонам, главная площадь пестрила людьми, событиями и судьбами. А еще запахами. Я пошла на запах какао бобов, горячий шоколад был усилителем к варежкам. Руки все равно замерзали, влага заползала по запястьям и я выработала целую технику: покупаешь горячий шоколад, согреваешь о стаканчик руки, после надеваешь варежки, нагревая их изнутри, чтобы они потом удерживали и возвращали тепло. Разве не так работает физика? Об этом мне говорил еще дядя: сперва надо отдать, прежде чем что-то взять или ожидать. Из ниоткуда ничего не берется. Но все хотят гарантий возврата. Гарантий обмена. Гарантий того, что их тепло, доброта, любовь приумножатся. Люди боятся лишиться того малого, что у них есть и остаться ни с чем. В дураках. Обманутыми и проигравшими. И только искусный алхимик, маг и чудотворец способен генерировать это тепло изнутри себя и оно никогда не иссякает. Сколько бы он не делился. И ему всегда возвращается, хоть счета он не ведёт. Это красивая история, которой я пока не следую. Я не просто сохраняю. Похоже я только беру. И оно в меня проваливается как в холодильник. Паровое облачко тепла - сразу же растворяется в морозильной камере моего нутра. Безвозвратно. Похоже я должна уже всему свету. Иногда мне хочется сказать не дышите на меня теплом. Не смотрите. Не надо. Мне нечем сохранить и не как отдать. Я не заслуживаю. Это бессмысленно. Но как-то же я еще жива?

В этот момент мне протянули стаканчик с горячим шоколадом. Продавец смотрел на меня с терпением и мне снова стало стыдно. Опять я только беру, теперь чужое время, чужое место.

С каждым шоколадным глотком я приободрялась. Надо же, как счастье может пугать. Да, нервы расстроились от волнения. Может я не морозильная камера? Может я сдерживаю платину из чувств. Может мои чувства бурная река. Я боюсь сбить ими с ног. Тем более непонятно где и кому они адресованы. Всё спуталось.

Шоколад обжег губу. В голове кольнуло. Я уставилась на каток. Огромная ледяная площадь на которой толпятся от мала до велика. Меня смутил малиновый цвет. Ядовитый, приторный, кидающий вызов. Я цеплялась за него взглядом, и кончик шарфа ускользал от меня. Скрываясь за движущимися фигурами и потом снова выныривал из этой общей массы, как дикий дельфин. Я вспомнила, что дельфины тоже есть не милые и не дружелюбные. Они могут оставлять синяки. Снова длинный малиновый язык вязаного шарфа. Я его узнала. Это шарф Крис. Но что здесь такого? Почему мне так тревожно, внутри меня всё наготове. На старте. Готовность к прыжку. Чтобы разбиться о... я швырнула стаканчик с недопитым шоколадом в урну и устремилась на лед. Не надев варежки и коньки. Она была не одна, Крис, рядом с ней кружила высокая фигура. Мне не удавалось его разглядеть. Я расталкивала людей, сердце стучало и адреналин скручивал мои уши в трубочку. Мне показалось что-то знакомое в образе этих двоих помимо шарфа. Я всячески старалась не подпускать эту мысль, но она засела жить в моей голове и путь к ним превратился в замедленный кадр. Я видела как она смеется. Я смотрела как она смотрит на него, на человека рядом с ней, кого я пока не могла явно идентифицировать, но чей силуэт был знаком. Еще больше взгляд. Я видела этот взгляд у Крис только однажды. Когда она смотрела на Эймон. И разговаривая с ним теребила свой дурацкий малиновый шарф. У меня закружилась голова и воздуха стало не хватать. Слева меня что-то потрясло, кто-то врезался в меня и на шведском сказал «фёрлоот». Я услышала это где-то сверху, потому, что в этот момент я уже растянулась на льду и моя рука была вскинута вперед. Я смотрела на свои пальцы, тонкие, бледные, но еще не пожелтевшие от холода, сохранившие тепло шоколада. И мой взгляд протянулся дальше. Маленькие ботиночки черного цвета, лезвие с точностью снайпера двигающееся по траектории в направлении моей руки. Скорость. Секунды. Замедленная съемка. Я почему-то подумала про ядовито-розовый шарф. И закрыла глаза.

***

Я почувствовала полет. Лед под ногами. Целые пальцы. И глаза напротив. Зеленые глаза. Нет-нет, не тот романтичный редкий цвет, который приписывают зеленым глазам. Этот был болотистый. Вязкий и грубый. Как камуфляж. Перед о мной стоял Чужой. Он сверлил меня недобрым взглядом, может потому, что я его не поблагодарила? Ведь маленькая девочка, которая неслась в сторону моей руки с вероятностью отсутствующей погрешности должна была проехать по моим пальцам.

– Спасибо, - я то поднимала на него, то опускала глаза. Мне было легче выдерживать его взгляд, пока я не была должницей. Теперь я чувствовала, что иду на уступки.

– Все равно не нашла лучшего применения, - он фыркнул, посмотрел сверху вниз, насупил брови и пошел прочь, коньков на нем тоже не было.

Я стояла ошеломленная. Это что сейчас было? Это о чем он «не нашла лучшего применения»? Первый и единственный раз мы столкнулись в зале единоборств. Это он про мой бокс? Про мои занятия? Негодование стало подступать, вытесняя благодарность. Что он о себе возомнил!

В этот момент ко мне подъехала Крис, ее длинный вязанный шарф мягко хлестнул меня по ногам.

– Линда, ты как? Мы видели тебя издалека. Я испугалась, что... - она схватилась за свои пальцы

– О, твой малиновый шарф, - я стала вспоминать из-за чего я вообще оказалась на этом чертовом катке.

– Это фуксия. Цвет. О, а это Арнольд. Мой старший братишка, приехал к нам наконец-то. Хоть на праздники, - и она попыталась дотянуться до его макушки, чтобы потеребить шапку. Ее взгляд был таким... любящим.

Я посмотрела на высокую фигуру. Чары развеялись, кроме высокого роста у них с Эймоном ничего общего. Мне стало страшно и грустно, ведь во мне поселились новые чувства. Ревность и паранойя. Я чуть не лишилась рассудка, подумав о том, что Крис и Эймон вдвоем, на катке. Это все было так близко, почти реально. И так больно. Так обжигающе. Раскалывающее меня напополам, как если бы я была осинка, посреди грозы и молния решила ударить именно в меня. Боже мой, кем же уже стал для меня этот человек, что одним намёком поднял такую бурю чувств. Чем больше чувств появлялось - тем меньше я себя чувствовала. Как будто Дюймовочку писали с меня.

Оставив злополучное место, я вспомнила зачем вообще пришла в центр города и направилась на Дроттнинггатан, главную торговую улицу с большим количеством магазинов. Ругаясь мысленно на Джона, который просто исчез, когда был мне нужен, я прошла мимо нескольких бутиков. На витринах была видна цена, из чего стало понятно, что этот сегмент мне не по карману.

Из небольшого переулочка вышли женщины с пакетами, смеясь во всю. У одной из них была помада, цвета фуксии. Ненавистный мне цвет. Но настроение их мне передалось, и я тоже завернула в этот магазинчик. Маленький, но изысканный. Цены были выше тех, на которые я рассчитывала, но материал и дизайн из которого были сделаны наряды мне нравился. Качество ощущается подушечками пальцев, даже если ты ничего не смыслишь в моде.

Я отказалась от помощи продавца-консультанта и начала прохаживать мимо рядов, присматривая то, что готова примерить. Мне приглянулось одно черное платье. Утонченное. Усыпанное блестящим звездопадом. Облегающее, с открытой спиной.

Все примерочные оказались заняты. И даже образовалась очередь. Я осмотрелась, в магазине одни женщины, тогда дело за малым. Встав за стеллажом с одеждой, я стянула с себя джинсы и свитер. Через несколько минут я вышла в платье, которое село как вторая кожа. Не сковывало движения, а напротив как будто обрамляло их. Подчеркивало. Я кажись задышала по-другому. Взглянуть бы. Черт, черт, где хоть одно зеркало? О, нет. В примерочных. В которые очередь.

Надо быть изобретательнее, мне не терпелось на себя взглянуть и я пошла ловить свое отражение в отблеске витрин. Став боком, я рассматривала себя и свои формы. Как ткань облегала грудь и попу. Как подчеркивала талию. Как блестела на черном словно бриллиантовая пыльца. Я повернулась так, чтобы увидеть свою спину, широкий вырез платья. И улыбнулась довольная своему отражение. Пока моя улыбка не разбилась о грубость, угрюмость и невежественность зеленых глаз. Я стояла как будто голый манекен. По крайней мере гримаса Чужого была такой, как будто он увидел что-то очень неприличное, безвкусное и глупое. Он поморщился. Посмотрел мне в глаза, похоже снова фыркнул и покачав головой, прошел мимо. Я не могла задышать обратно. Я ненавидела этого человека. И сжала пальцы в кулак, той руки, которую он спас.

– Вам точно не нужна помощь? - обратилась ко мне продавец-консультант.

Да Господи, неужели я так жалко выгляжу, что все стремятся предложить мне помощь? Меня все это начало злить.

– Точно, мы справимся! - отодвинув ее за плечи в сторону, ко мне протиснулся Джон, Пушка выглядывал из рюкзака.

– Ты где был! Я чуть пальцев не лишилась, пока тебя искала! - сорвала на нем свое раздражение.

– Меня? - удивленно вскинул брови и смотрел невинным взглядом, будто мы расстались две минуты назад.

– Да! На катке.

– Почему ты искала меня на катке? - удивился еще больше и даже заулыбался от такой логики

– Да не тебя. Мне показалось. В общем. Как будто Эймон был на катке с Крис, - я выдохнула

– А он был? - настороженно спросил Джон

– Нет, это был ее старший брат. Я просто... не знаю, я расстроилась, что ты исчез. А потом мне показалось. И после я упала, и какая-то малышка чуть не переехала мне пальцы. Меня спас Чужой. И похоже у нас обоюдная неприязнь.

– Кто? - Джон потер виски

– Чужой. Я встретилась с ним вчера в зале. В выходной, в который никто не ходит. Кроме нас с Эймоном. Кроме трусов и одержимых. А он не похож на труса. И он мне снился в ночном кошмаре. И сегодня на катке он взялся из ниоткуда. И смотрит так словно презирает меня.

– Кого презирают, того не спасают, разве не так? - спросил Джон

– Не знаю. Может всё иначе. Кого спасаешь - начинаешь презирать. Или спасенный сам себя, из-за неоплатного долга.

– Ладно мать, хорош унывать. Бери платье и пошли. Оно прекрасно. - Джон взял меня за руку и поволок за собой от витрины, в сторону примерочных

– Нет, я не буду его брать, - сказала я поникшим голосом, подобное заявление стало для меня тоже разочарованием

– Почему? - Джон обернулся на меня, в глазах недоумение.

– Оно ему не понравилось, - чуть тише сказала я.

– Кому? Эймону? - Джон никак не мог взять в толк.

– Нет, Чужому, - ответила еле слышно.

***