Прекрасные и порочные

Я наблюдаю, как Айсис уходит через парадную дверь. Её тонкие плечики сутулятся. Сжав кулаки по бокам, она хлюпает носом, прогоняя остатки слез.
Она влезла в мой дом. Она медленно приближается к Софии, чтобы навредить мне. Она – помеха. Я не должен ничего чувствовать к этой помехе. Особенно нежное пламя симпатии, которое лижет мое подсознание. Порыв доказать её неправоту, что я не подонок, который причинит ей боль. Порыв оторвать этому ублюдку яйца и засовывать их в его же собственное горло, пока он не задохнется.
Порыв защитить её.
Я усмехаюсь и отворачиваюсь от окна. Эйвери сидит в машине Айсис. Типично для Эйвери заставлять других выполнять за нее грязную работу, но всё же, Айсис согласилась на это. Поэтому она наполовину виновата.
Эйвери не заслуживает ничего, ни малейшей части Софии. Она даже не заслуживает читать слова, написанные Софией.
Я вздыхаю и пробегаюсь руками по волосам. От меня воняет дерьмом, которое кто-то, возможно Айсис, бросил на мою машину. Я помыл машину на автомойке, но оно очень упрямое. Как и Айсис. Девушка загадка. Для меня большинство людей как открытые книги, которые можно прочитать за несколько минут. Шерстинки животного на куртке – любители животных. Сочувствующие. Желтые зубы – кофе или сигареты, возможно плохая гигиена, всё это признаки пагубных привычек, желание наказать себя. Все просты. Никто не пытается себя скрыть. Они брызгаются духами, делают макияж и облачаются дизайнерскую одежду, но это мнимый щит, который я могу прочесть. Мне требуется всего несколько минут, чтобы понять кто они. А если они особенно сложны, то несколько часов. Люди в Носплейнс, Огайо, не особо сложны и двуличны. Они склонны торчать в торговых центрах, а также к выпивке вверх тормашками, сплетням и футбольным играм.
Но затем приехала она. Новая девочка – сложная загадка. Большинство новичков быстро устраиваются, но не она. Она выделялась, не имея друзей, кроме слишком нетерпеливой Кайлы. Она не присоединилась к группировке, а отнеслась ко всем с одним и тем же бесцеремонным, веселым, скромным юмором. Она не боится быть одна.
Она ни разу не сняла свою защиту. Улыбки. Шутки. Всё это игра. Толстый, стойкий щит, возведенный после нескольких лет боли. Теперь я это знаю. Но она до сих пор не дрогнула. Она прикрывалась щитом, даже когда я поцеловал её, даже когда распространились её старые фотографии и когда слухи о ней стали порочными. Она стойко держалась. Она приняла удары и ударила в ответ с наибольшим усердием, чем когда-либо.
Единственное исключение было на вечеринке. Может, это была выпивка, может, просто ночной воздух. Может, она просто чувствовала, что это был правильный момент. Но это был первый и единственный раз, когда она опустила свой щит. Она показала мне проблеск того, какая она есть на самом деле: легкомысленная, беспечная новая девушка, склонная к настоящим шалостям, имеющая душераздирающий нежный стержень, всё еще не тронутый миром и его жестокостью. Но когда она поблагодарила меня за поцелуй и призналась, что отказалась от возможности когда-либо поцеловаться, мне стало почти страшно на нее смотреть, как будто всего лишь мой взгляд может очень сильно сжать мягкий лепесток этой девочки, который только что выглянул наружу. Девочки, которая ничего не ожидает. Девочки, которая является противоположностью той, что самоуверенно вышагивала по коридорам с целью избавиться от чудовища. Девочки, которая так мало думает о себе, она искренне, честно и безоговорочно верит, что даже не заслуживает поцелуя. Это был даже не её выбор.
Уилл Кавано уничтожил её.
Возможно, до него она была доверчивой, наивной девочкой как маргаритка. А затем пришел он и сорвал с нее лепестки, один за другим, заставляя окружить себя шипами, чтобы выжить.
Но он упустил один лепесток. И она охраняет его с яростью тигра.
Я украдкой взглянул на вещь, которую она упорно делает вид, что не существует.
И в своем гневе за её вмешательство в мою жизнь, я угрожал лепестку.
Часть меня чувствует вину. Часть меня чувствует гордость. Я защитил Софию, у которой ни осталось никого в этом мире, кроме меня. Я – её единственная защита от того же зла, которое так глубоко изранило Айсис. София подошла так близко к тому, чтобы стать похожей на Айсис: сердитой, жестокой и печальной, и это приводит меня в уныние. Айсис – та, кем могла стать София, если бы я не начал действовать в ту душную августовскую ночь.
Айсис оправдывает меня.
Она оправдывает то, что я сделал. Она – олицетворение боли, которая превращает девочек в искаженные вещи. Видеть её каждый день – доказательство, что я сделал всё правильно. Это заглушает сомневающиеся голоса в моей голове, правда всего на несколько секунд. Рен избегает взгляда, а Эйвери боится и не так сильно жалит, когда Айсис рядом. Я знаю, что сделанное мной было правильно, и это убеждение усиливается во мне, когда она рядом.
Интересно, какой стала бы Айсис, если бы я был с ней рядом как с Софией. Если бы я или кто-то другой сделал бы для Айсис то, что я сделал для Софии, какой бы сейчас была Айсис? Она улыбалась бы больше? Не той натянутой улыбкой котенка, которую она делает, когда задумывает что-то коварное или когда чувствует удовлетворение, а настоящей, счастливой улыбкой. Конечно, она была бы психически ненормальной, но зато исполняла бы свои дурачества и шуточки от счастья, а не, потому что бежит от своих демонов. Не потому что они единственное, что защищает её от боли.
– Джек? – мамин голос доносится через дверь. – Могу я войти?
– Да.
Она аккуратно открывает дверь и осторожно заходит. На её щеке синяя краска, а волосы убраны в неопрятный пучок.
– Я думаю... – она делает глубокий вдох. Она никогда не была хороша в дисциплине. Для этого у меня всегда был дедушка. Но когда она чем-то возбуждена, то ни за что не отступит, пока всё не выскажет. В этом отношении она очень похожа на Айсис. – Я думаю, она действительно милая девочка. Она мне очень понравилась. То, что ты ей сказал, было несправедливо. И это было жестоко.
– Я знаю.
– Тогда почему ты это сказал?
– Потому что я запаниковал. Она и я... мам, у нас с ней есть...
– Вы встречаетесь, не так ли?
– Нет, Господи, нет! У меня есть София.
– Я знаю, но, Джек, она действительно не... – она замолкает, её глаза блуждают по комнате. – Я люблю Софию, правда, люблю. И я знаю, что она тебя любит. Но я не думаю, что она любит тебя так же, как ты...
– Я попрошу прощения у Айсис.
Мама прерывает ход мыслей, о которых я ненавижу говорить, и улыбается.
– Спасибо, дорогой. – Она подходит и гладит меня по плечу. – Не хочу видеть, как ты теряешь потенциального друга. У тебя и так их мало.
– Потому что ни один из них не был интересен, – говорю я и выглядываю в окно последний раз, Айсис отъезжает от обочины. – До сих пор.
***
3 года
17 недель
5 дней
Я сплю весь день.
А когда просыпаюсь – я новый человек.
Я пуста. Я выплакала всё, что было во мне. Я – пустая оболочка, ожидающая заполнения тем, что произойдет дальше.
Или я просто устраиваю скандалы из ничего.
Я не пуста. Я всё еще человек. Я оплакивала плохую вещь, произошедшую в моей жизни, но, возможно, мне не стоило этого делать. По сравнению с маминым кризисом, мой был маленьким. По сравнению с тысячами других девочек во всем мире, мой был пустяковым. Это не было плохо. Не по сравнению со всеми остальными.
Всего лишь пара секунд.
Это не года. Не месяцы, как у мамы. Он не был членом моей семьи. И уж точно не был тем, кого я постоянно вижу. Он мне даже не навредил. Не было крови.
Это было не плохо.
Не по сравнению с другими.
Поэтому мне следует перестать плакать.
Я медленно и осторожно одеваюсь. Это фантастическое место, но не слишком экстравагантное, поэтому я выбираю кофту и джинсы. Моя рука парит в шкафу прямо над коробкой Шанель с красивой розовой блузкой. Красивая розовая блузка, которая мне вообще не подходит. Однако я могу её носить. Я могла бы её носить, надев сверху куртку, чтобы никто не увидел. Мама не увидит. Никто не увидит, как глупо она на мне смотрится, но, по крайней мере, я её использую. Это дорогая блузка. И я не хочу, чтобы она зря пропадала.
Знаю, что эта прекрасная блузка мне не подходит. Но на этот раз, всего лишь на один вечер, я
хочу быть привлекательной. Не горячей, не поразительной, не громкой или напористой и не раздражающей. Просто... привлекательной. Привлекательной, милой и хорошенькой как Кайла. Как и многие другие девушки, которые лучше меня.
Я натягиваю блузку, шифон, словно гладкий цветок, скользит по моей коже. Надеваю сверху куртку и проверяю в зеркале макияж. Я выгляжу бледной и изможденной. Немного блеска для губ и подводки для глаз этого не скроют. Я даже не могу встретиться в отражении со своими глазами. Всё слишком свежее, слишком открытое и истекающее кровью.
Но Кайла ждет этого свидания, она хотела его всю свою жизнь. Мама ждет, чтобы я улыбнулась ей и сказала, что всё в порядке. Я должна быть в порядке. Я должна быть единственным человеком, на которого она всегда сможет рассчитывать, единственным человеком, у которого всегда всё в порядке – огромный, крепкий, стабильный как ад, камень в океане её выздоровления.
Мама смотрит поверх газеты.
– Уходишь?
– Да, с друзьями в торговый центр, – уверена, прозвучало бы странно, если бы я ей ответила, что заплатила парню из эскорта за приглашение моей подруги на свидание, а сама впоследствии ухожу следить за этим свиданием, чтобы убедиться, что мои деньги не потрачены зря.
– Повеселись! И езжай аккуратней.
– В холодильнике есть остатки еды. Если понадоблюсь, я взяла сотовый...
Она отмахивается от меня.
– Просто иди!
– Ты уверена? Железобетонно уверена, что ты будешь в порядке?
– Я буду в порядке! Не ты здесь мама, правильно? Поэтому, пожалуйста, иди и повеселись.
– Я люблю тебя.
– Я люблю тебя больше.
Почти получается. Прямо здесь, когда её лицо сияет от улыбки, я почти рассказываю ей, что произошло. Но я сразу же разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и ухожу. Если она узнает, то расстроится. Мама будет опустошена, что это случилось со мной. Она будет нянчиться со мной как с маленьким ребенком и попытается быть для меня сильной. Но сейчас ей это не нужно. Она едва может утешить себя, не говоря уже обо мне. Она сломана. Было бы глупо пытаться починить меня, когда она сама разбита. Лучше, если она не узнает.
Я буду держать это в себе.
Я могу делать это очень долго.
Потому что я сильная. Потому что я – Айсис Блейк, может, я и не привлекательная, и не очаровательная, но зато очень, очень сильная.
***
Солнце едва целует горизонт, поскольку заходит на ночь, когда я паркуюсь возле Красного Папоротника. Тускнеющее синее небо расписано кремовыми облаками и кроваво-оранжевыми полосками. Как будто кто-то взял бензин и разлил его по всему небу, а затем поджег спичкой. Но в самом красивом смысле, то есть не типичный-смертельный-поджог. В Красном Папоротнике чисто и тихо, везде блестяще отполированные столы, комфортные стулья, пальмы в горшках и тропические цветы. Администратор сверкает мне улыбкой. Я вытягиваю шею и смотрю поверх нее на столы. Он там, копается в своем телефоне. Я указываю на него, и она приглашает меня пройти. Я сажусь напротив Джека, который одет в темную рубашку и джинсы, его волосы причесаны и слегка уложены гелем на одну сторону. Он выглядит скучающим, сутулясь на стуле и разглядывая всех с таким выражением лица, будто всё это уже видел. Из-за него это место выглядит похожим на фотосъемку для Прада, ну или что-то вроде того. Увидев его, меня начинает тошнить, в моем сознании по-прежнему свежо то, как он разорвал меня вчера. Но это для Кайлы. Это всё, о чем она мечтала. Для нее это лучше, чем извинение, так что, технически, это то, ради чего я воевала.
Значит, это конец войны? Конец нашего состязания в остроумии?
Он победил?
– Вот, – я подсовываю ему конверт с деньгами. – Две сотни, как договаривались.
Хантер смотрит на меня. Его ледяные глаза не выдают ничего из того, что он думает или чувствует. Я не могу сказать, сожалеет ли он о том, что сказал вчера. Он – приводящая в ярость глыба льда. Джек берет конверт и пересчитывает наличку. Удовлетворенный, он кладет её в карман.
– Если она поцелует меня, это двадцать пять долларов сверху. Если попытается со мной переспать, я ухожу.
– Мы разговариваем об одной и той же Кайле? Кайла застенчива и невинна как ад. Она даже не посмотрит на твою промежность, не говоря уже о том, что рядом с ней. Что, на мой взгляд, является до неприличия хорошим звоночком, принимая во внимание то, что единственные вещи, которые исходят из этой анатомической зоны, являются более или менее отвратительными монстрами.
– Ты выглядишь лучше.
Я издеваюсь.
– Ты не знаешь, как я выгляжу лучше.
– Ты достаточно бодрая, чтобы отпускать шуточки. Но опять же, шутки для тебя как защита, не так ли? Ими легко прикрыться. Легко отвлечь людей, чтобы они не увидели, что ты на самом деле чувствуешь.
– Я буду там, – игнорирую я его, указывая на дальний столик, полускрытый райскими птичками. – И я буду следить за каждым твоим шагом и тем самым удостоверюсь, что всё пройдет хорошо сегодня.
– Технически я работаю, – говорит он – Твоя бдительность излишне. Я очень серьезно отношусь к своей работе и отлично исполняю роль.
– Ох, я в этом уверена.
Я встаю, подхожу к столу и заказываю Спрайт. Кайла приходит спустя десять минут, и я чувствую, как у меня отвисает челюсть. Её темные, сияющие на свету, волосы причесаны до совершенства и перекинуты через одно плечо. На ней ярко зеленое платье без бретелек, которое оттеняет её бронзовые плечи, а черные туфли на шпильке акцентируют внимание на её длинных ногах. Глаза броско и красиво подведены дымчатыми тенями, а губы блестят жемчужно-розовым цветом. Она замечает Джека и краснеет, плечи приобретают розовый оттенок, когда она плавно двигается к нему. Кайла похожа на идеальную куклу с картинки, невероятное произведение искусства, тот тип девушек, которые заставляют поэтов и писателей перевернуть всё свое внутреннее дерьмо и лихорадочно писать о них книги. Даже Джек – Джек, король с каменным лицом и с ледяным сердцем, выглядит ошеломленным.
Не удивительно, что Рен втюрился! Посмотрите на нее! Она идеальная богиня! Но Рен хороший парень, поэтому я уверена, что это не из-за титек и задницы. Он видит, как она умна. Гммм. Умна в нешкольных вещах! Таких как помада! Я видела, как она определила помаду всего лишь по запаху! И она может дотронуться языком до локтя и готовит невероятные брауни, но, честно говоря, единственное, что вам нужно знать – это метод, чтобы так выглядеть: моча и окись углерода...
– Мадам, – я чувствую легкое прикосновение к своему плечу. Моя официантка страдальчески улыбается мне. – Вы, ммм, мешаете остальным посетителям.
На меня смотрят пожилая пара и семья. Кайла и Джек находятся на другой стороне зала, и они не оглядываются назад, поэтому всё в порядке, но я быстро шепчу.
– Ничего себе, извините! Невероятно, снова думала вслух, я часто так делаю. Слушайте, вы не могли бы принести мне пасту? Вот эту штуку? – я тыкаю в меню. – Спасибо, вау. Сожалею. Но это было сказочно, поэтому мне в действительности не жаль, но, тем не менее, простите.
Официантка поспешно удаляется, и я шикаю на пару, которая всё еще пялится на меня.
– У вас что, нет занятия получше? – шиплю я. – Например: поиграть в гольф или съесть чернослив, или умереть?
Старая леди выглядит шокированной.
– Хорошо, извините, не умереть. Но серьезно, чернослив хорошо подойдет для вас.
Я изучаю Кайлу через листья. Вижу её профиль, и он практически светится. Они заказали еду и пока ждут, помешивают свои напитки. Джек задает ей вопросы. Кайла говорит возбужденно, и всё время жестикулирует, а Джек, сконцентрировавшись, наблюдает, и это так не похоже на его обычный скучающий вид. Он нежно улыбается, когда она говорит что-то смешное, а когда она замолкает или говорит медленнее, он выглядит добрым и заботливым. Иногда он хитро вставляет замечания и Кайла смеется. Как будто совершенно другая душа вступила во владение его фантастически красивым телом. Это его работа, которая заключается в том, чтобы делать женщин счастливыми. И он точно на это способен, ну, пока здесь замешаны деньги.
Интересно, знает ли об этом София? Согласно её письму она знает, что он работает, но сказал ли он ей, что это эскорт? Джек определенно отдает деньги, которые зарабатывает, на оплату больничных счетов Софии, и это заставляет меня думать, что её родители вообще не в курсе дела, и я знаю то, что финансирование больных несовершеннолетних государством – недостаточное. Он так хорош, когда бывает... внимательным... надежным. Он занимается этими эскортными вещами уже очень долго. Если бы София знала, откуда деньги, уверена, она бы его остановила. Но он не может себе позволить остановиться, ведь так? У нее скверная болезнь, и, по словам Эйвери, всё становится только хуже. Джек хочет обеспечить ей лучший уход. Она ему действительно нравится. Он её любит.
Приносят заказ, они едят и разговаривают. Мое блюдо прибывает вскоре после того как подали им, и я закидываю лапшу в рот, пока наблюдаю за ними. Кайла выглядит счастливее, чем когда-либо. Джек терпелив, весел и нежен, такой, каким его хочет видеть Кайла. Он – её отражение. В реальности это не он, но она настолько влюблена, что не замечает этого.
Это печально.
Возможно, именно поэтому глаза Джека выглядят немного грустными.
Или, может, он думает о Софии и как сильно он хочет, чтобы сидела напротив она.
После ужина они заказывают десерт. Джек встает в туалет и посылает мне выразительный взгляд. Он хочет, чтобы я последовала за ним. Я жду несколько минут, затем встаю и крадусь за пестрым стеклом, чтобы Кайла меня не увидела. Я толкаю дверь в мужской туалет, молясь, чтобы никто меня не заметил. Джек прислонился к раковине, скрестив руки на груди, а все следы нежности, которые были с Кайлой, испарились. Он вернулся к холодному Джеку-заднице.
– Итак? – спрашивает он.
– Всё хорошо, – киваю я. – Ты хорош. Даже немного тревожно, что ты настолько хорош.
– Я же говорил тебе не сомневаться во мне.
– Я никогда и не сомневалась. Я просто знаю, что ты не уважаешь людей.
– Я уважаю. Если они мне платят.
Я смеюсь.
– Господи, ты невозможен.
– А ты нет? Я никогда в жизни не встречал такой упрямой, измученной, циничной девчонки.
– Это правда. Я очень специфична.
Он насмехается, но что-то смягчается в его глазах. И на долю секунды, пока он отвечает, представляет собой мягкого, терпеливого Джека:
– Ты такая.
А затем он наклоняется, обдавая меня ароматом мяты, крема для бритья и кокосового молочка от того, что он ел, и проводит большим пальцем по моим сомкнутым губам. Джек смотрит мне в глаза и замирает, как будто осознал, что делает. Он отходит.
– Что за... – бормочет он, глядя на свои руки, словно они ему не принадлежат. – Забудь то, что я сейчас сделал. Просто... просто забудь это. У тебя было что-то на губе.
Я с поразительным ужасом наблюдаю, как Джек Хантер, Ледяной Принц Ист Саммит Хай, слегка краснеет, его щеки приобретают багровый оттенок.
– Ты... ты краснеешь? – шепчу я.
– Нет! Разве ты не чувствуешь температуру воздуха? Невероятно жарко! – резко обрывает он. – Я ухожу и заканчиваю работу. Оставайся и смотри, если хочешь, мне без разницы.
Он зол. И это не холодная ярость – она горячая и мгновенно закипает поверх его ледяных глаз и мраморно-идеальных губ. Он толкает дверь и шагает обратно к столу. Я жду несколько минут, а затем возвращаюсь к своему столику. Он снова улыбается, но его лицо всё еще немного красное, а его смех громче и грубее, чем был. Хотя, кажется, Кайла этого не замечает. Они едят миндальное мороженое с каким-то печеньем в нем. Кайла пытается покормить его, но он отказывается и бросает на мой столик взгляд, который гласит: «Если ты заставишь меня есть с её рук, это будет стоить дороже». Я качаю головой, и он снова становится вежливым, отказываясь от мороженого.
За исключение небольшой вспышки гнева в туалете (Джек Хантер! Вспышка гнева! Слова – антонимы!), всё проходит идеально. Кайла не плачет или не убегает. Когда Джек оплачивает счет и предлагает Кайле свою руку, она вкладывает в нее свою, у меня появляется отчетливое ощущение, что этот вечер – самый лучший в её жизни. Я оплачиваю свой счет и жду, наблюдая за ними из окна. Они стоят на тротуаре, погруженные в золотистый свет от фонарного столба выше. Кайла прислоняется к его руке, смотрит вверх и спрашивает о чем-то. Он замирает, а потом наклоняется, чтобы поцеловать её. Этот поцелуй медленный и мягкий, и она растворяется в нем. Они выглядят идеально – два прекрасных человека на свидании, красиво целуются. Обычно люди смотрятся как свиньи, наполовину пожирающие друг друга, везде слюни и язык, но Джек и Кайла слишком привлекательны для этого. Всё выглядит как в кино. Славно они уйдут в закат, чтобы жить долго и счастливо.
И я чувствую... ревность?
Я оборачиваю вокруг шеи салфетку и экспериментально тяну. Это будет замечательная петля. Я ревную к любви? С каких это пор? Когда я вообще об этом заботилась? НИКОГДА. Это фальшивое обещание, золотая сказочка для дурачков, то, что не происходит с людьми вроде меня. И вот она я. Ревную! Не Джека, нет. Кайлу. Я ревную к сладкой любви, которая сияет в её глазах. Она всё еще может чувствовать любовь. Она до сих пор думает, что это замечательная, господствующая, чистая вещь. Даже если это и наивно, все-таки лучше видеть любовь так, нежели как я, будто это ядовитое следует-избегать-любой-ценой болото.
Мне больше не четырнадцать. Я не могу вернуться к этому видению чистой любви. Всё прошло. Навсегда.
Я ревную Кайлу и то, что ей никогда не причиняли боль.
Несомненно, Джек-задница несколько раз оскорбил её своим чрезмерным скажи-как-есть рационализмом. Может, Эйвери сказала ей, что у него в больнице девушка, и это тронуло её. Но она не была разрушена изнутри. Над ней не смеялись, не набрасывались, не толкали.
Она всё еще чиста.
Я позволяю салфетке упасть с моей шеи и прижимаю руку ко рту, чтобы остановить внезапный рвотный позыв, поднимающийся к моему горлу. Больно. Рана открыта, и мне снова больно, мне нужно домой. Мне необходимо найти темную комнату и свернуться там калачиком, пытаясь забыть. Я, пошатываясь, выхожу за дверь, позади меня звенит колокольчик на ней. Я едва его слышу. Всё расплывается, и я не могу дышать. Пытаюсь вздохнуть, но в моих легких разгорается пожар, разрывая всё мое тело. Я дрожу. Может, я умираю. Отстойно умирать из-за ничего. Умирать из-за чего-то глупого и идиотского как любовь. Здесь Лежит Глупая Маленькая Девочка, Которая Слегла Из-За Обычной Паники И Жалких Рыданий По Любви. Р.S. Купидон Выиграл Этот Раунд, Сука. Это будет высечено на моем надгробии, на него будут гадить голуби, а тинэйджеры будут заниматься на нем сексом, и когда будет всемирное наводнение от глобального потепления, оно потонет, а мои жалкие кости всплывут, я буду бродить как привидение и стонать в уши парочек...
...ты, – сквозь тошноту прорывается голос. – Ты в порядке?
Я поднимаю глаза. Надо мной нависает расплывчатый Джек.
И меня элегантно тошнит на его ботинки.
***
Я целых десять минут блюю перед моим заклятым врагом, прежде чем понимаю, что он засунул меня в машину, и я блюю не на обочину, а на пассажирское сидение его черного седана. Он сидит в кресле водителя, и всё это время что-то печатает в телефоне. Когда в моих рвотных позывах наступает небольшая пауза, он смотрит на меня.
– Ты закончила? – спрашивает он.
Я сразу же пытаюсь выбраться из его машины и побежать к своей, чтобы засунуть голову в выхлопную трубу и милостиво умереть, но он хватает мою кофту и затаскивает обратно.
– Просто позволь мне умереть! – причитаю я.
– Пока нет. У меня на тебя планы.
– Ты такой противный! Ты такой противный, а мне так тошно, что я тихо ненавижу всё в этой постижимой вселенной.
– Включая Кайлу?
Я прекращаю причитать, чтобы сердито посмотреть на него.
– Так как я только что заплатила тебе две сотни баксов, чтобы сделать её счастливой, определенно нет, она единственная, кого я не ненавижу. Её и, например, выпечку. И маленьких котят. Но всё остальное может поджариться в клоаке Сатаны! – я дико кручу головой вокруг. – Кстати говоря, а где она?
-Уехала домой.
– Тебе... тебе тоже стоит поехать домой, – я медленно передвигаю ногу из машины наружу. – Я просто...
Я порываюсь убежать прочь и утопить себя в ближайшей луже мочи бездомных, но Джек снова затаскивает меня обратно, перегибается через меня и захлопывает дверь. Я дергаю ручку.
– Ты заблокировал её! – я открываю рот от удивления.
– Оставайся здесь, пока тебе не станет лучше, – ворчит он.
– Я хорошо себя чувствую! Я, по крайней мере, шестнадцать раз прекрасно себя чувствую, – уверяю я его. – Смотри! Я могу дышать! Могу пользоваться ногами! – Я делаю движения «на велосипеде». – Я могу трясти головой!
Я дважды трясу головой, и Джек по случайной интуиции опускает окно за секунды до того, как меня снова стошнит. Когда избавляю свой желудок от последних остатков лапши, я задыхаюсь и засовываю голову обратно внутрь.
– Что? Ты возбуждаешься, наблюдая за моими фантастическими желудочно-кишечными фейерверками? Поэтому ты держишь меня в заложниках?
– Ты не в порядке, – настаивает он с каменным лицом. – Посиди и расслабься, пока не станет лучше.
– Расслабься! Пожалуйста, скажи мне, как, черт побери, я могу расслабиться, когда самый большой снежный человек сидит рядом со мной, разговаривая так, словно у него есть сердце?! Это на него не похоже! Это... это отвратительно! Ты не Джек! Ты какой-то чокнутый пришелец из Забаду, который пришел сюда забрать его тело для своей прекрасной коллекции образцов, не так ли?
Джек заводит машину. И я в два раза сильнее дергаю за дверную ручку.
– Да ладно, ты, кусок детского дерьма из пробирки! Я уверена, что у детей достаточно дерьма, чтобы попытаться разоблачить тебя, но я не стану этого делать! Потому что меня будет тошнить следующие двадцать четыре часа. Но я разоблачу тебя, клянусь, а если не сделаю этого, меня захватят внеземные разумы и, ну что ж, было приятно с тобой познакомиться, но на самом деле я думаю, что тот, кто тебя создал, сделал огромную ошибку в суждении, так как они не приняли во внимание Забадуйца, который заманил в ловушку, к себе машину, сказочную девочку-тинэйджера...
Джек резко поворачивает налево, и импульс вдавливает мое лицо в окно. Я быстро пристегиваю ремень безопасности.
– Куда мы едем? – спрашиваю я.
– Я приглашаю тебя на свидание.
Я сразу же жалею о том, что наняла его на этот вечер. И о том, что живу. Джек, должно быть, заметил мою панику, потому что вздыхает.
– Это твое первое свидание, верно?
– Ммм, да? Но, ты действительно не должен этого делать? Если учесть, что это не то, что ты хочешь сделать? И мне действительно не нужно свидание, и я даже не хочу на свидание? Они для тех людей, которые любят, а со мной это снова никогда не случится, поэтому не думаю, что это необходимо...
– Это извинение. За то, как я повел себя вчера. Ничего личного и никакой романтики.
– Ох, – я радуюсь, но какая-то скрытая часть меня угасает. И я оставляю это чувство нашей вселенной наряду с последним из Забадуйцев. – Точно. Извинение. Хорошо.
– Ты как будто разочарована.
– Не хочу тебя огорчать, но я думаю, что ты, скорее всего, сумасшедший. Я напротив не разочарована. Я очарована. Заворожена. Нет ничего лучше, чем пойти на не-свидание с моим худшим врагом, который только что был на свидании с моей подругой, за что, кстати, я ему заплатила...
– Ты, кстати, болтлива.
– И я болтлива! И это круто! Так что, мы можем просто поехать и покончить с этим, инопланетянин!
Он ухмыляется и жмет на газ.