1 глава
Тьма еще не успела отступить, но воздух уже пропитался сыростью грядущего утра. В промозглом полумраке парка, где даже фонари казались слепыми, двигалась тень — маленькая, сгорбленная, неуверенная.
Она тащила за собой мертвую девушку.
Тело было тяжелым, гораздо тяжелее, чем казалось при жизни. Но это не имело значения. Хрупкие руки с белыми от напряжения пальцами впивались в холодную кожу, волоча его к старому дубу. Трава под ногами хрустела, будто осуждающе скрипела зубами.
— Почти… почти… — прошептал кто-то. Или это просто ветер?
Труп уронили у корней дерева. Голова жертвы безвольно откинулась назад, стеклянные глаза уставились в небо, которое еще не проснулось.
Пальцы дрожали, но работали быстро, ловко. Веревка скользила по коре, петля затягивалась аккуратно, почти нежно — будто это не удавка, а украшение.
— Раз, два… крепче… — тихий голос напевал что-то бессвязное, детскую песенку, может быть колыбельную.
Последний узел. Рывок.
Тело медленно оторвалось от земли, закачалось, будто решило вдруг станцевать. Ветви скрипели под новой тяжестью.
Тень отступила на шаг, замерла, наблюдая.
— Красиво… — выдохнула она.
Потом наклонилась, прижала губы к бледной, уже восковой ноге.
— Спи.
И растворилась в предрассветном тумане, оставив за собой только легкий след на траве — и новую куклу на дереве.
Скоро придут люди. Скоро начнется паника.
Но пока что в парке было тихо.
И мертвая девушка качалась на ветру, будто смеялась.
Она обернулась в последний раз.
Из-за стволов дальних берез, сквозь пелену утреннего тумана, мертвая девушка казалась почти живой — лишь слегка неестественно выгнута шея, лишь слишком резко дергается на ветру. Как будто машет ей вслед.
Губы сами растянулись в улыбку. Теплой, нежной, *правильной*.
— Красиво… — шепот сорвался с губ, смешался с парой от дыхания.
А где-то глубоко внутри, в той самой черной щели, куда даже солнечный свет не заглядывал, что-то зашевелилось. Что-то маленькое и жалкое, с перебитыми крыльями, запищало:
*"Это неправильно. Это ужасно. Ты же знаешь."*
Она нахмурилась, потрогала пальцем висок, будто пытаясь выковырять оттуда назойливый голос.
— Должна, — прошептала в ответ. Твердо.
И пошла прочь.
Ноги вязли в сырой земле, промокшие кроссовки хлюпали с каждым шагом. Руки ныли — то ли от тяжести, то ли от того, как впивались в холодную кожу жертвы. Все тело дрожало: то ли от усталости, то ли от этого проклятого, пронизывающего до костей холода.
Но она не торопилась.
Шла медленно, спокойно, будто возвращалась с прогулки. В кармане куртки глухо позвякивал нож. В голове — аккуратно, по полочкам, раскладывались детали:
Никто не видел. Перчатки были. Волосы убраны. Следы ветер сгладет к утру.
Где-то впереди, в серых многоэтажках, зажглись первые окна. Люди просыпались, варили кофе, целовали детей. Скоро кто-то выйдет на пробежку. Скругленный от ужаса крик разорвет утро.
А пока что она шла домой — вся перемазанная грязью и чужой смертью, с ледяными пальцами и горящими щеками.
И где-то под ребром, в самой глубине, это маленькое дрожащее неправильно наконец захлопнулось, как дверь в пустой комнате.
Осталась только тишина.
И сладкий, медленный восторг.
Дом стоял тёмным и безмолвным, будто притаившийся зверь. Родители ещё спали на втором этаже — отец с храпом, перекрывающим тиканье часов в прихожей, мать с тихим, ровным дыханием под тёплым одеялом. Хорошие родители. Просто... не её.
Дверь скрипнула едва слышно. Она сняла грязные кроссовки, оставив их у порога, и босиком, как тень, скользнула в ванную.
Хлоп. Замок щёлкнул.
Свет лампы ударил в глаза, и на секунду она увидела себя со стороны — маленькую, перепачканную, с липкими от крови волосами. Какой кошмар. Но потом это ощущение растворилось, и осталась только пустота.
Она скинула одежду — джинсы, тёмную кофту, перчатки. Всё пропахло болотом, потом и чем-то металлическим. Вода в раковине сначала стала мутной, потом розовой, а когда она попыталась оттереть пятна на кофте — алая пена запенилась между пальцами.
— Чёрт... — прошептала она, сжимая ткань.
Кровь не хотела уходить. Она терла, скребла ногтями, даже налила отбеливатель — но тёмные разводы лишь бледнели, превращаясь в грязно-розовые пятна.
Глупость. Надо было сразу сжечь.
Губы сами собой растянулись в ухмылку. Или закопать вместе с ножом. Где-нибудь в лесу, под корнями. Чтобы никто и никогда...
Она подняла глаза на зеркало.
Отражение смотрело на неё дикими, блестящими глазами. Лицо было в брызгах — крошечные капли крови, как веснушки, высохшая грязь на щеке. Руки — в тёмных разводах, под ногтями — чёрные засохшие лунки.
Но самое страшное — это улыбка.
Широкая. Неровная. Звериная.
Она прикоснулась к своим губам, будто проверяя, её ли это рот.
— Должна была... — повторила она шёпотом.
Вода в ванне уже булькала, наполняя комнату паром. Она не заметила, как выкрутила кран до предела — кипяток лился, обжигая кожу, но она даже не моргнула.
Мочалка скользила по телу, оставляя красные полосы. Она терла, пока кожа не начинала гореть, пока не появлялись капельки крови — но ей было всё равно.
Должна была. Должна была. Должна
Мыло пенилось, смывая с неё всю грязь этого мира.
Но внутри оставалось только одно
Тишина.