Часть 8
Организационный Двор покрылся сплошным народом;
присутствовали организованные члены и неорганизованные
единоличники, кто еще был маломочен по сознанию или имел
подкулацкую долю жизни и не вступал в колхоз.
Активист находился на высоком крыльце и с молчаливой
грустью наблюдал движенье жизненной массы на сырой, вечерней
земле; он безмолвно любил бедноту, которая, поев простого
хлеба, желательно рвалась вперед в невидимое будущее, ибо все
равно земля для них была пуста и тревожна; он втайне дарил
городские конфеты ребятишкам неимущих и с наступлением
коммунизма в сельском хозяйстве решил взять установку на
женитьбу, тем более что тогда лучше выявятся женщины. И сейчас
чей-то малый ребенок стоял около активиста и глядел на его
лицо.
-- Ты чего взарился?-- спросил активист.-- На тебе
конфетку.
Мальчик взял конфету, но одной пищи ему было мало.
-- Дядь, отчего ты самый умный, а картуза у тебя нету?
Активист без ответа погладил голову мальчика; ребенок с
удивлением разгрыз сплошную каменистую конфету -- она блестела,
как рассеченный лед, и внутри ее ничего не было, кроме
твердости. Мальчик отдал половину конфеты обратно активисту.
-- Сам доедай, у ней в середке вареньев нету: это сплошная
коллективизация, нам радости мало!
Активист улыбнулся с проницательным сознанием, он
предчувствовал, что этот ребенок в зрелости своей жизни
вспомнит о нем среди горящего света социализма, добытого
сосредоточенной силой актива из плетневых дворов деревень.
Вощев и еще три убежденных мужика носили бревна к воротам
Оргдвора и складывали их в штабель -- им заранее активист дал
указание на этот труд.
Чиклин тоже пошел за трудящимися и, взяв бревно около
оврага, понес его к Оргдвору: пусть идет больше пользы в общий
котел, чтоб не было так печально вокруг.
-- Ну как же будем, граждане?-- произнес активист в
вещество народа, находившегося пред ним.-- Вы что ж -- опять
капитализм сеять собираетесь иль опомнились?..
Организованные сели на землю и курили с удовлетворительным
чувством, поглаживая свои бородки, которые за последние полгода
что-то стали реже расти; неорганизованные же стояли на ногах,
превозмогая свою тщетную душу, но один сподручный актива научил
их, что души в них нет, а есть лишь одно имущественное
настроение, и они теперь вовсе не знали, как им станется, раз
не будет имущества. Иные, склонившись, стучали себе в грудь и
слушали свою мысль оттуда, но сердце билось легко и грустно,
как порожнее, и ничего не отвечало. Стоявшие люди ни на
мгновенье не упускали из вида активиста, ближние же ко крыльцу
глядели на руководящего человека со всем желаньем в неморгающих
глазах, чтобы он видел их готовое настроение.
Чиклин и Вощев к тому времени уже управились с доставкой
бревен и стали их затесывать в лапу со всех концов, стараясь
устроить большой предмет. Солнца не было в природе ни вчера, ни
нынче, и унылый вечер рано наступил над сырыми полями; тишина
распространялась сейчас по всему видимому свету, только топор
Чиклина звучал среди нее и отзывался ветхим скрипом на близкой
мельнице и в плетнях.
-- Ну что же!-- терпеливо сказал активист сверху.-- Иль вы
так и будете стоять между капитализмом и коммунизмом: ведь уж
пора тронуться -- у нас в районе четырнадцатый пленум идет!
-- Дозволь, товарищ актив, еще малость средноте постоять,--
попросили задние мужики,-- может, мы обвыкнемся: нам главное
дело привычка, а то мы все стерпим.
-- Ну стойте, пока беднота сидит,-- разрешил активист.--
Все равно товарищ Чиклин еще не успел сколотить бревна в один
блок.
-- А к чему же те бревна-то ладят, товарищ активист?--
спросил задний середняк.
-- А это для ликвидации классов организуется плот, чтоб
завтрашний день кулацкий сектор ехал по речке в море и далее...
Вынув поминальные листки и классово-расслоечную ведомость,
активист стал метить знаки по бумагам; а карандаш у него был
разноцветный, и он применял то синий, то красный цвет, а то
просто вздыхал и думал, не кладя знаков до своего решения.
Стоячие мужики открыли рты и глядели на карандаш с томлением
слабой души, которая появилась у них из последних остатков
имущества, потому что стала мучиться. Чиклин и Вощев тесали в
два топора сразу, и бревна у них складывались одно к другому
вплоть, основывая сверху просторное место.
Ближний середняк прислонился головой к крыльцу и стоял в
таком покое некоторое время.
-- Товарищ актив, а товарищ!..
-- Говори ясно,-- предложил середняку активист между своим
делом.
-- Дозволь нам горе горевать в остатнюю ночь, а уж тогда мы
век с тобой будем радоваться!
Активист кратко подумал.
-- Ночь -- это долго. Кругом нас темпы по округу идут,
горюйте, пока плот не готов.
-- Ну хоть до плота, и то радость,-- сказал средний мужик и
заплакал, не теряя времени последнего горя. Бабы, стоявшие за
плетнем Оргдвора, враз взвыли во все задушевные свои голоса,
так что Чиклин и Вощев перестали рубить дерево топорами.
Организованная членская беднота поднялась с земли, довольная,
что ей горевать не приходится, и ушла смотреть на у свое общее,
насущное имущество деревни.
-- Отвернись и ты от нас на краткое время,-- попросили
активиста два середняка.-- Дай нам тебя не видеть.
Активист отстранился с крыльца и ушел в дом, где с
жадностью начал писать рапорт о точном исполнении мероприятия
по сплошной коллективизации и о ликвидации посредством сплава
на плоту кулака как класса; при этом активист не мог поставить
после слова "кулака" запятую, так как и в директиве ее не было.
Дальше он попросил себе из района новую боевую компанию, чтоб
местный актив работал бесперебойно и четко чертил дорогую
генеральную линию вперед. Активист желал бы еще, чтобы район
объявил его в своем постановлении самым идеологичным во всей
районной надстройке, но это желание утихло в нем без
последствий, потому что он вспомнил, как после хлебозаготовок
ему пришлось заявить о себе, что он умнейший человек на данном
этапе села, и, услышав его, один мужик объявил себя бабой.
Дверь дома отворилась, и в нее раздался шум мученья из
деревни; вошедший человек стер мокроту с одежды, а потом
сказал:
-- Товарищ актив, там снег пошел и холод дует.
-- Пускай идет, нам-то что?
-- Нам -- ничего, нам хоть что ни случись -- мы
управимся!-- вполне согласился явившийся пожилой бедняк. Он был
постоянно удивлен, что еще жив на свете, потому что ничего не
имел, кроме овощей с дворового огорода и бедняцкой льготы и не
мог никак добиться высшей, довольной жизни.
-- Ты мне, товарищ главный, скажи на утеху: писаться мне в
колхоз на покой иль обождать?
-- Пишись, конечно, а то в океан пошлю!
-- Бедняку нигде не страшно; я б давно записался, только
зою сеять боюсь.
-- Какую зою? Если сою, то она ведь официальный злак?
-- Ее, стерву.
-- Ну, не сей -- я учту твою психологию.
-- Учти, пожалуйста.
Записав бедняка в колхоз, активист вынужден был дать ему
квитанцию в приеме в членство и в том, что в колхозе не будет
зои, и выдумать здесь же надлежащую форму для этой квитанции,
так как бедняк нипочем не уходил без нее.
Снаружи в то время все гуще падал холодный снег: земля от
снега стала смирнее, но звуки середняцкого настроения мешали
наступить сплошной тишине. Старый пахарь Иван Семенович
Крестинин целовал молодые деревья в своем саду и с корнем
сокрушал их прочь из почвы, а его баба причитала над голыми
ветками.
-- Не плачь, старуха,-- говорил Крестинин.-- Ты в колхозе
мужиковской давалкой станешь. А деревья эти -- моя плоть, и
пускай она теперь мучается, ей же скучно обобществляться в
плен!
Баба, услышав мужние слова, так и покатилась по земле, а
другая женщина -- не то старая девка, не то вдовуха -- сначала
бежала по улице и голосила таким агитирующим, монашьим голосом,
что Чиклину захотелось в нее стрелять, а потом она увидела, как
крестининская баба катится понизу, и тоже бросилась навзничь и
забила ногами в суконных чулках.
Ночь покрыла весь деревенский масштаб, снег сделал воздух
непроницаемым и тесным, в котором задыхалась грудь, но все же
бабы вскрикивали повсеместно и, привыкая к горю, держали
постоянный вой. Собаки и другие мелкие нервные животные тоже
поддерживали эти томительные звуки, и в колхозе было шумно и
тревожно, как в предбаннике; средние же и высшие мужики молча
работали по дворам и закутам, охраняемые бабьим плачем у
раскрытых настежь ворот. Остаточные, необобществленные лошади
грустно спали в станках, привязанные к ним так надежно, чтобы
они никогда не упали, потому что иные лошади уже стояли
мертвыми; в ожидании колхоза безубыточные мужики содержали
лошадей без пищи, чтоб обобществиться лишь одним своим телом, а
животных не вести за собою в скорбь.
-- Жива ли ты, кормилица?
Лошадь дремала в стойле, опустив навеки чуткую голову: один
глаз у нее был слабо прикрыт, а на другой не хватило силы, и он
остался глядеть в тьму. Сарай остыл без лошадиного дыханья,
снег западал в него, ложился на голову кобылы и не таял. Хозяин
потушил спичку, обнял лошадь за шею и стоял в своем сиротстве,
нюхая по памяти пот кобылы, как на пахоте.
-- Значит, ты умерла? Ну ничего, я тоже скоро помру, нам
будет тихо.
Собака, не видя человека, вошла в сарай и понюхала заднюю
ногу лошади. Потом она зарычала, впилась пастью в мясо и
вырвала себе говядину. Оба глаза лошади забелели в темноте, она
поглядела ими обоими и переступила ногами шаг вперед, не забыв
еще от чувства боли жить.
-- Может, ты в колхоз пойдешь? Ступай тогда, а я подожду,--
сказал хозяин двора.
Он взял клок сена из угла и поднес лошади ко рту. Глазные
места у кобылы стали темными, она уже смежила последнее зрение,
но еще чуяла запах травы, потому что ноздри ее шевельнулись и
рот распался надвое, хотя жевать не мог. Жизнь ее уменьшалась
все дальше, сумев дважды возвратиться на боль и еду. Затем
ноздри ее уже не повелись от сена, и две новые собаки
равнодушно отъедали ногу позади, но жизнь лошади еще была цела
-- она лишь беднела в дальней нищете, делилась все более мелко
и не могла утомиться.
Снег падал на холодную землю, собираясь остаться в зиму;
мирный покров застелил на сон грядущий всю видимую землю,
только вокруг хлевов снег растаял и земля была черна, потому
что теплая кровь коров и овец вышла из-под огорож наружу и
летние места оголились. Ликвидировав весь последний дышащий
живой инвентарь, мужики стали есть говядину и всем домашним
также наказывали ее кушать; говядину в то краткое время ели,
как причастие,-- есть никто не хотел, но надо было спрятать
плоть родной убоины в свое тело и сберечь ее там от
обобществления. Иные расчетливые мужики давно опухли от мясной
еды и ходили тяжко, как двигающиеся сараи; других же рвало
беспрерывно, но они не могли расстаться со скотиной и
уничтожали ее до костей, не ожидая пользы желудка. Кто вперед
успел поесть свою живность или кто отпустил ее в колхозное
заключение, тот лежал в пустом гробу и жил в нем, как на тесном
дворе, чувствуя огороженный покой.
Чиклин оставил заготовку плота в такую ночь. Вощев тоже
настолько ослабел телом без идеологии, что не мог поднять
топора и лег в снег: все равно истины нет на свете или, быть
может, она и была в каком-нибудь растении или в героической
твари, но шел дорожный нищий и съел то растение или растоптал
гнетущуюся низом тварь, а сам умер затем в осеннем овраге, и
тело его выдул ветер в ничто.
Активист видел с Оргдвора, что плот не готов; однако он
должен был завтрашним утром отправить в район пакет с итоговым
отчетом, поэтому дал немедленный свисток к общему
учредительному собранию. Народ выступил со дворов на этот звук
и всем неорганизованным еще составом явился на площадь
Оргдвора. Бабы уже не плакали и высохли лицом, мужики тоже
держались самозабвенно, готовые организоваться навеки.
Приблизившись друг к другу, люди стали без слова всей
середняцкой гущей и загляделись на крыльцо, на котором
находился активист с фонарем в руке,-- от этого собственного
света он не видел разной мелочи на лицах людей, но зато его
самого наблюдали все с ясностью.
-- Готовы, что ль?-- спросил активист.
-- Подожди,-- сказал Чиклин активисту.-- Пусть они
попрощаются до будущей жизни.
Мужики было приготовились к чему-то, но один из них
произнес в тишине:
-- Дай нам еще одно мгновенье времени!
И сказав последние слова, мужик обнял соседа, поцеловал его
трижды и попрощался с ним.
-- Прощай, Егор Семеныч!
-- Не в чем, Никанор Петрович: ты меня тоже прости.
Каждый начал целоваться со всею очередью людей, обнимая
чужое доселе тело, и все уста грустно и дружелюбно целовали
каждого.
-- Прощай, тетка Дарья, не обижайся, что я твою ригу сжег.
-- Бог простит, Алеша, теперь рига все одно не моя.
Многие, прикоснувшись взаимными губами, стояли в таком
чувстве некоторое время, чтобы навсегда запомнить новую родню,
потому что до этой поры они жили без памяти друг о друге и без
жалости.
-- Ну, давай, Степан, побратаемся.
-- Прощай, Егор, жили мы люто, а кончаемся по совести.
После целованья люди поклонились в землю -- каждый всем, и
встали на ноги, свободные и пустые сердцем.
-- Теперь мы, товарищ актив, готовы, пиши нас всех в одну
графу, а кулаков мы сами тебе покажем.
Но активист еще прежде обозначил всех жителей -- кого в
колхоз, а кого на плот.
-- Иль сознательность в вас заговорила?-- сказал он.--
Значит, отозвалась массовая работа актива! Вот она, четкая
линия в будущий свет!
Чиклин здесь вышел на высокое крыльцо и потушил фонарь
активиста -- ночь и без керосина была светла от свежего снега.
-- Хорошо вам теперь, товарищи?-- спросил Чиклин.
-- Хорошо,-- сказали со всего Оргдвора.-- Мы ничего теперь
не чуем, в нас один прах остался.
Вощев лежал в стороне и никак не мог заснуть без покоя
истины внутри своей жизни, тогда он встал со снега и вошел в
среду людей.
-- Здравствуйте!-- сказал он колхозу, обрадовавшись.-- Вы
стали теперь, как я, я тоже ничто.
-- Здравствуй!-- обрадовался весь колхоз одному человеку.
Чиклин тоже не мог стерпеть быть отдельно на крыльце, когда
люди стояли вместе снизу; он опустился на землю, разжег костер
из плетневого материала, и все начали согреваться от огня.
Ночь стояла смутно над людьми, и больше никто не произносил
слова, только слышалось, как по-старинному брехала собака на
чужой деревне, точно она существовала в постоянной вечности.