Часть 6
В начале осени Вощев почувствовал долготу времени и сидел в
жилище, окруженный темнотой усталых вечеров.
Другие люди тоже либо лежали, либо сидели -- общая лампа
освещала их лица, и все они молчали. Товарищ Пашкин бдительно
снабдил жилище землекопов радиорупором, чтобы во время отдыха
каждый мог приобретать смысл классовой жизни из трубы.
-- Товарищи, мы должны мобилизовать крапиву на фронт
социалистического строительства! Крапива есть не что иное, как
предмет нужды заграницы...
-- Товарищи, мы должны,-- ежеминутно произносила требование
труба,-- обрезать хвосты и гривы у лошадей! Каждые восемьдесят
тысяч лошадей дадут нам тридцать тракторов!..
Сафронов слушал и торжествовал, жалея лишь, что он не может
говорить обратно в трубу, дабы там слышно было об его чувстве
активности, готовности на стрижку лошадей и о счастье. Жачеву
же, и наравне с ним Вощеву, становилось беспричинно стыдно от
долгих речей по радио; им ничего не казалось против говорящего
и наставляющего, а только все более ощущался личный позор.
Иногда Жачев не мог стерпеть своего угнетенного отчаяния души,
и он кричал среди шума сознания, льющегося из рупора:
-- Остановите этот звук! Дайте мне ответить на него!..
Сафронов сейчас же выступал вперед своей изящной походкой.
-- Вам, товарищ Жачев, я полагаю, уже достаточно бросать
свои выраженья и пора всецело подчиниться производству
руководства.
-- Оставь, Сафронов, в покое человека,-- говорил Вощев,--
нам и так скучно жить.
Но социалист Сафронов боялся забыть про обязанность радости
и отвечал всем и навсегда верховным голосом могущества:
-- У кого в штанах лежит билет партии, тому надо
беспрерывно заботиться, чтоб в теле был энтузиазм труда.
Вызываю вас, товарищ Вощев, соревноваться на высшее счастье
настроенья!
Труба радио все время работала, как вьюга, а затем еще раз
провозгласила, что каждый трудящийся должен помочь скоплению
снега на коллективных полях, и здесь радио смолкло; наверно,
лопнула сила науки, дотоле равнодушно мчавшая по природе всем
необходимые слова.
Сафронов, заметив пассивное молчание, стал действовать
вместо радио:
-- Поставим вопрос: откуда взялся русский народ? И ответим:
из буржуазной мелочи! Он бы и еще откуда-нибудь родился, да
больше места не было А потому мы должны бросить каждого в
рассол социализма, чтоб с него слезла шкура капитализма и
сердце обратило внимание на жар жизни вокруг костра классовой
борьбы и произошел бы энтузиазм!
Не имея исхода для силы своего ума, Сафронов пускал ее в
слова и долго их говорил. Опершись головами на руки, иные его
слушали, чтобы наполнять этими звуками пустую тоску в голове,
иные же однообразно горевали, не слыша слов и живя в своей
личной тишине. Прушевский сидел на самом пороге барака и
смотрел в поздний вечер мира. Он видел темные деревья и слышал
иногда дальнюю музыку, волнующую воздух. Прушевский ничему не
возражал своим чувством. Ему казалась жизнь хорошей, когда
счастье недостижимо и о нем лишь шелестят деревья и поет
духовая музыка в профсоюзном саду.
Вскоре вся артель, смирившись общим утомлением, уснула, как
жила: в дневных рубашках и верхних штанах, чтобы не трудиться
над расстегиванием пуговиц, а хранить силы для производства.
Один Сафронов остался без сна. Он глядел на лежащих людей и
с горечью высказывался:
-- Эх ты, масса, масса. Трудно организовать из тебя скелет
коммунизма! И что тебе надо? Стерве такой? Ты весь авангард,
гадина, замучила!
И четко сознавая бедную отсталость масс, Сафронов прильнул
к какому-то уставшему и забылся в глуши сна.
А утром он, не вставая с ложа, приветствовал девочку,
пришедшую с Чиклиным, как элемент будущего и затем снова
задремал.
Девочка осторожно села на скамью, разглядела среди стенных
лозунгов карту СССР и спросила у Чиклина про черты меридианов:
-- Дядя, что это такое -- загородки от буржуев?
-- Загородки, дочка, чтоб они к нам не перелезали,--
объяснил Чиклин, желая дать ей революционный ум.
-- А моя мама через загородку не перелезала, а все равно
умерла!
-- Ну так что ж,-- сказал Чиклин.-- Буржуйки все теперь
умирают.
-- Пускай умирают,-- произнесла девочка.-- Ведь все равно я
ее помню и во сне буду видеть. Только живота ее нету, мне спать
не на чем головой.
-- Ничего, ты будешь спать на моем животе,-- обещал Чиклин.
-- А что лучше -- ледокол "Красин" или Кремль?
-- Я этого, маленькая, не знаю: я же -- ничто!-- сказал
Чиклин и подумал о своей голове, которая одна во всем теле не
могла чувствовать; а если бы могла, то он весь свет объяснил бы
ребенку, чтоб он умел безопасно жить.
Девочка обошла новое место своей жизни и пересчитала все
предметы и всех людей, желая сразу же распределить, кого она
любит и кого не любит, с кем водится и с кем нет; после этого
дела она уже привыкла к деревянному сараю и захотела есть.
-- Кушать дайте! Эй, Юлия, угроблю!
Чиклин поднес ей кашу и накрыл детское брюшко чистым
полотенцем.
-- Что ж кашу холодную даешь, эх ты, Юлия!
-- Какая я тебе Юлия?
-- А когда мою маму Юлией звали, когда она еще глазами
смотрела и дышала все время, то женилась на Мартыныче, потому
что он был пролетарский, а Мартыныч как приходит, так и говорит
маме: "Эй, Юлия, угроблю!" А мама молчит и все равно с ним
водится.
Прушевский слушал и наблюдал девочку; он давно уже не спал,
встревоженный явившимся ребенком и вместе с тем опечаленный,
что этому существу, наполненному, точно морозом, свежей жизнью,
надлежит мучиться сложнее и дольше его.
-- Я нашел твою девушку,-- сказал Чиклин Прушевскому.--
Пойдем смотреть ее, она еще цела.
Прушевский встал и пошел, потому что ему было все равно --
лежать или двигаться вперед.
На дворе кафельного завода старик доделал свои лапти, но
боялся идти по свету в такой обуже.
-- Вы не знаете, товарищи, что, заарестуют меня в лаптях
иль не тронут?-- спросил старик.-- Нынче ведь каждый последний
и тот в кожаных голенищах ходит; бабы сроду в юбках наголо
ходили, а теперь тоже у каждой под юбкой цветочные штаны
надеты, ишь ты, как ведь стало интересно!
-- Кому ты нужен!-- сказал Чиклин.-- Шагай себе молча.
-- Это я и слова не скажу! Я вот чего боюсь: ага, скажут,
ты в лаптях идешь, значит -- бедняк! А ежели бедняк, то почему
один живешь и с другими бедными не скопляешься!.. Я вот чего
боюсь! А то бы я давно ушел.
-- Подумай, старик,-- посоветовал Чиклин.
-- Да думать-то уж нечем.
-- Ты жил долго: можешь одной памятью работать.
-- А я все уж позабыл, хоть сызнова живи.
Спустившись в убежище женщины, Чиклин наклонился и
поцеловал ее вновь.
-- Она уже мертвая!-- удивился Прушевский.
-- Ну и что ж!-- сказал Чиклин.-- Каждый человек мертвым
бывает, если его замучивают. Она ведь тебе нужна не для житья,
а для одного воспоминанья.
Став на колени, Прушевский коснулся мертвых огорченных губ
женщины и, почувствовав их, не узнал ни радости, ни нежности.
-- Это не та, которую я видел в молодости,-- произнес он.
И, поднявшись над погибшей, сказал еще:-- А может быть, и та,
после близких ощущений я всегда не узнавал своих любимых, а
вдалеке томился о них.
Чиклин молчал. Он и в чужом и в мертвом человеке чувствовал
кое-что остаточно теплое и родственное, когда ему приходилось
целовать его или еще глубже как-либо приникать к нему.
Прушевский не мог отойти от покойной. Легкая и горячая, она
некогда прошла мимо него -- он захотел тогда себе смерти, увидя
ее уходящей с опущенными глазами, ее колеблющееся грустное
тело. И затем слушал ветер в унылом мире и тосковал о ней.
Побоявшись однажды настигнуть эту женщину, это счастье в его
юности, он, может быть, оставил ее беззащитной на всю жизнь, и
она, уморившись мучиться, спряталась сюда, чтобы погибнуть от
голода и печали. Она лежала сейчас навзничь -- так ее повернул
Чиклин для своего поцелуя,-- веревочка через темя и подбородок
держала ее уста сомкнутыми, длинные, обнаженные ноги были
покрыты густым пухом, почти шерстью, выросшей от болезней и
бесприютности, какая-то древняя, ожившая сила превращала
мертвую еще при ее жизни в обрастающее шкурой животное.
-- Ну, достаточно,-- сказал Чиклин.-- Пусть хранят ее здесь
разные мертвые предметы. Мертвых ведь тоже много, как и живых,
им не скучно меж собой.
И Чиклин погладил стенные кирпичи, поднял неизвестную
устарелую вещь, положил ее рядом со скончавшейся, и оба
человека вышли. Женщина осталась лежать в том вечном возрасте,
в котором умерла.
Пройдя двор, Чиклин возвратился назад и завалил дверь,
ведущую к мертвой, битым кирпичом, старыми каменными глыбами и
прочим тяжелым веществом. Прушевский не помогал ему и спросил
потом:
-- Зачем ты стараешься?
-- Как зачем?-- удивился Чиклин.-- Мертвые тоже люди.
-- Но ей ничего не нужно.
-- Ей нет, но она мне нужна. Пусть сэкономится что-нибудь
от человека -- мне так и чувствуется, когда я вижу горе мертвых
или их кости, зачем мне жить!
Старик, делавший лапти, ушел со двора -- одни опорки как
память о скрывшемся навсегда валялись на его месте.
Солнце уже высоко взошло, и давно настал момент труда.
Поэтому Чиклин и Прушевский спешно пошли на котлован по
земляным, немощеным улицам, осыпанным листьями, под которыми
были укрыты и согревались семена будущего лета.
Вечером того же дня землекопы не пустили в действие
громкоговорящий рупор, а, наевшись, сели глядеть на девочку,
срывая тем профсоюзную культработу по радио. Жачев еще с утра
решил, что как только эта девочка и ей подобные дети мало-мало
возмужают, то он кончит всех больших жителей своей местности;
он один знал, что в СССР немало населено сплошных врагов
социализма, эгоистов и ехидн будущего света, и втайне утешался
тем, что убьет когда-нибудь вскоре всю их массу, оставив в
живых лишь пролетарское младенчество и чистое сиротство.
-- Ты кто ж такая будешь, девочка?-- спросил Сафронов.--
Чем у тебя папаша-мамаша занимались?
-- Я никто,-- сказала девочка.
-- Отчего же ты никто? Какой-нибудь принцип женского рода
угодил тебе, что ты родилась при советской власти?
-- А я сама не хотела рожаться, я боялась -- мать буржуйкой
будет.
-- Так как же ты организовалась?
Девочка в стеснении и в боязни опустила голову и начала
щипать свою рубашку; она ведь знала, что присутствует в
пролетариате, и сторожила сама себя, как давно и долго говорила
ей мать.
-- А я знаю, кто главный.
-- Кто же?-- прислушался Сафронов.
-- Главный -- Ленин, а второй -- Буденный. Когда их не
было, а жили одни буржуи, то я и не рожалась, потому что не
хотела. А как стал Ленин, так и я стала!
-- Ну, девка,-- смог проговорить Сафронов.-- Сознательная
женщина -- твоя мать! И глубока наша советская власть, раз даже
дети, не помня матери, уже чуют товарища Ленина!
Безвестный мужик с желтыми глазами скулил в углу барака про
одно и то же свое горе, только не говорил, отчего оно, а
старался побольше всем угождать. Его тоскливому уму
представлялась деревня во ржи, и над нею носился ветер и тихо
крутил деревянную мельницу, размалывающую насущный, мирный
хлеб. Он жил так в недавнее время, чувствуя сытость в желудке и
семейное счастье в душе; и сколько годов он ни смотрел из
деревни вдаль и в будущее, он видел на конце равнины лишь
слияние неба с землею, а над собою имел достаточный свет солнца
и звезд.
Чтобы не думать дальше, мужик ложился вниз и как можно
скорее плакал льющимися неотложными слезами.
-- Будет тебе сокрушаться-то, мещанин!-- останавливал его
Сафронов.-- Ведь здесь ребенок теперь живет, иль ты не знаешь,
что скорбь у нас должна быть аннулирована!
-- Я, товарищ Сафронов, уж обсох,-- заявил издали мужик.--
Это я по отсталости растрогался.
Девочка вышла с места и оперлась головой о деревянную
стену. Ей стало скучно по матери, ей страшна была новая
одинокая ночь, и еще она думала, как грустно и долго лежать
матери в ожидании, когда будет старенькой и умрет ее девочка.
-- Где живот-то?-- спросила она, обернувшись на глядящих на
нее.-- На чем же я спать буду?
Чиклин сейчас же лег и приготовился.
-- А кушать!-- сказала девочка.-- Сидят все, как Юлии
какие, а мне есть нечего!
Жачев подкатился к ней на тележке и предложил фруктовой
пастилы, реквизированной еще с утра у заведующего продмагом.
-- Ешь, бедная! Из тебя еще неизвестно что будет, а из нас
-- уже известно.
Девочка съела и легла лицом на живот Чиклина. Она
побледнела от усталости и, позабывшись, обхватила Чиклина
рукой, как привычную мать.
Сафронов, Вощев и все другие землекопы долго наблюдали сон
этого малого существа, которое будет господствовать над их
могилами и жить на успокоенной земле, набитой их костьми.
-- Товарищи!-- начал определять Сафронов всеобщее
чувство.-- Перед нами лежит без сознанья фактический житель
социализма. Из радио и прочего культурного материала мы слышим
лишь линию, а щупать нечего. А тут покоится вещество создания и
целевая установка партии -- маленький человек, предназначенный
состоять всемирным элементом! Ради того нам необходимо как
можно внезапней закончить котлован, чтобы скорей произошел дом
и детский персонал огражден был от ветра и простуды каменной
стеной!
Вощев попробовал девочку за руку и рассмотрел ее всю, как в
детстве он глядел на ангела на церковной стене; это слабое
тело, покинутое без родства среди людей, почувствует
когда-нибудь согревающий поток смысла жизни, и ум ее увидит
время, подобное первому исконному дню.
И здесь решено было начать завтра рыть землю на час раньше,
дабы приблизить срок бутовой кладки и остального зодчества.
-- Как урод я только приветствую ваше мнение, а помочь не
могу,-- сказал Жачев.-- Вам ведь так и так все равно погибать
-- у вас же в сердце не лежит ничто, лучше любите что-нибудь
маленькое живое и отравливайте себя трудом. Существуйте пока
что!
Ввиду прохладного времени Жачев заставил мужика снять армяк
и одел им ребенка на ночь; мужик же всю свою жизнь копил
капитализм -- ему, значит, было время греться.
Дни своего отдыха Прушевский проводил в наблюдениях либо
писал письма сестре. Момент, когда он наклеивал марку и опускал
письмо в ящик, всегда давал ему спокойное счастье, точно он
чувствовал чью-то нужду по себе, влекущую его оставаться в
жизни и тщательно действовать для общей пользы.
Сестра ему ничего не писала, она была многодетная и
изможденная и жила как в беспамятстве. Лишь раз в год, на
пасху, она присылала брату открытку, где сообщала: "Христос
воскресе, дорогой брат! Мы живем по-старому, я стряпаю, дети
растут, мужу прибавили на один разряд, теперь он приносит 48
рублей. Приезжай к нам гостить. Твоя сестра Аня".
Прушевский подолгу носил эту открытку в кармане и,
перечитывая ее, иногда плакал.
В свои прогулки он уходил далеко, в одиночестве. Однажды он
остановился на холме, в стороне от города и дороги. День был
мутный, неопределенный, будто время не продолжалось дальше -- в
такие дни дремлют растения и животные, а люди поминают
родителей. Прушевский тихо глядел на всю туманную старость
природы и видел на конце ее белые спокойные здания, светящиеся
больше, чем было света в воздухе. Он не знал имени тому
законченному строительству и назначению его, хотя можно было
понять, что те дальние здания устроены не только для пользы, но
и для радости. Прушевский с удивлением привыкшего к печали
человека наблюдал точную нежность и охлажденную, сомкнутую силу
отдаленных монументов. Он еще не видел такой веры и свободы в
сложенных камнях и не знал самосветящегося закона для серого
цвета своей родины. Как остров, стоял среди остального
новостроящегося мира этот белый сюжет сооружений и успокоенно
светился. Но не все было бело в тех зданиях -- в иных местах
они имели синий, желтый и зеленый цвета, что придавало им
нарочную красоту детского изображения. "Когда же это
выстроено?"-- с огорчением сказал Прушевский. Ему уютней было
чувствовать скорбь на земной потухшей звезде; чужое и дальнее
счастье возбуждало в нем стыд и тревогу -- он бы хотел, не
сознавая, чтобы вечно строящийся и недостроенный мир был похож
на его разрушенную жизнь.
Он еще раз пристально посмотрел на тот новый город, не
желая ни забыть его, ни ошибиться, но здания стояли по-прежнему
ясными, точно вокруг них была не муть родного воздуха, а
прохладная прозрачность.
Возвращаясь назад, Прушевский заметил много женщин на
городских улицах. Женщины ходили медленно, несмотря на свою
молодость, они, наверно, гуляли и ожидали звездного вечера.
На рассвете в контору пришел Чиклин с неизвестным
человеком, одетым в одни штаны.
-- Вот к тебе, Прушевский,-- сказал Чиклин.-- Он просит
отдать гробы ихней деревне.
-- Какие гробы?
Громадный, опухший от ветра и горя голый человек сказал не
сразу свое слово, он сначала опустил голову и напряженно
сообразил. Должно быть, он постоянно забывал помнить про самого
себя и про свои заботы: то ли он утомился или же умирал по
мелким частям на ходу жизни.
-- Гробы!-- сообщил он горячим, шерстяным голосом.-- Гробы
тесовые мы в пещеру сложили впрок, а вы копаете всю балку.
Отдайте гробы!
Чиклин сказал, что вчера вечером близ северного пикета на
самом деле было отрыто сто пустых гробов; два из них он забрал
для девочки -- в одном гробу сделал ей постель на будущее
время, когда она станет спать без его живота, а другой подарил
ей для игрушек и всякого детского хозяйства: пусть она тоже
имеет свой красный уголок.
-- Отдайте мужику остальные гробы,-- ответил Прушевский.
-- Все отдавай,-- сказал человек.-- Нам не хватает мертвого
инвентаря, народ свое имущество ждет. Мы те гробы по
самообложению заготовили, не отымай нажитого!
-- Нет,-- произнес Чиклин.-- Два гроба ты оставь нашему
ребенку, они для вас все равно маломерные.
Неизвестный человек постоял, что-то подумал и не
согласился:
-- Нельзя! Куда ж мы своих ребят класть будем! Мы по росту
готовили гробы: на них метины есть -- кому куда влезать. У нас
каждый и живет оттого, что гроб свой имеет: он нам теперь
цельное хозяйство! Мы те гробы облеживали, как в пещеру зарыть.
Давно живущий на котловане мужик с желтыми глазами вошел,
поспешая в контору.
-- Елисей,-- сказал он полуголому.-- Я их тесемками в один
обоз связал, пойдем волоком тащить, пока сушь стоит!
-- Не устерег двух гробов,-- высказался Елисей.-- Во что
теперь сам ляжешь?
-- А я, Елисей Саввич, под кленом дубравным у себя на
дворе, под могучее дерево лягу. Я уж там и ямку под корнем себе
уготовил, умру -- пойдет моя кровь соком по стволу, высоко
взойдет! Иль, скажешь, моя кровь жидка стала, дереву не вкусна?
Полуголый стоял без всякого впечатления и ничего не
ответил. Не замечая подорожных камней и остужающего ветра зари,
он пошел с мужиком брать гробы. За ними отправился Чиклин,
наблюдая спину Елисея, покрытую целой почвой нечистот и уже
обрастающую защитной шерстью. Елисей изредка останавливался на
месте и оглядывал пространство сонными, опустевшими глазами,
будто вспоминая забытое или ища укромной доли для угрюмого
покоя. Но родина ему была безвестной, и он опускал вниз
затихшие глаза.
Гробы стояли длинной чередой на сухой высоте над краем
котлована. Мужик, прибежавший прежде в барак, был рад, что
гробы нашлись и что Елисей явился; он уже управился пробурить в
гробовых изголовьях и подножьях отверстия и связать гробы в
общую супрягу. Взявши конец веревки с переднего гроба на плечо,
Елисей уперся и поволок, как бурлак, эти тесовые предметы по
сухому морю житейскому. Чиклин и вся артель стояли без
препятствий Елисею и смотрели на след, который межевали пустые
гробы по земле.
-- Дядя, это буржуи были?-- заинтересовалась девочка,
державшаяся за Чиклина.
-- Нет, дочка,-- ответил Чиклин.-- Они живут в соломенных
избушках, сеют хлеб и едят с нами пополам.
Девочка поглядела наверх, на все старые лица людей.
-- А зачем им тогда гробы? Умирать должны одни буржуи, а
бедные нет!
Землекопы промолчали, еще не сознавая данных, чтобы
говорить.
-- И один был голый!-- произнесла девочка.-- Одежду всегда
отбирают, когда людей не жалко, чтоб она осталась. Моя мама
тоже голая лежит.
-- Ты права, дочка, на все сто процентов,-- решил
Сафронов.-- Два кулака от нас сейчас удалились.
-- Убей их пойди!-- сказала девочка.
-- Не разрешается, дочка: две личности -- это не класс...
-- Это один да еще один,-- сочла девочка.
-- А в целости их было мало,-- пожалел Сафронов.-- Мы же,
согласно пленума, обязаны их ликвидировать не меньше как класс,
чтобы весь пролетариат и батрачье сословие осиротели от врагов!
-- А с кем останетесь?
-- С задачами, с твердой линией дальнейших мероприятий,
понимаешь что?
-- Да,-- ответила девочка.-- Это значит плохих людей всех
убивать, а то хороших очень мало.
-- Ты вполне классовое поколение,-- обрадовался Сафронов,--
ты с четкостью сознаешь все отношения, хотя сама еще малолеток.
Это монархизму люди без разбору требовались для войны, а нам
только один класс дорог, да мы и класс свой будем скоро чистить
от несознательного элемента.
-- От сволочи,-- с легкостью догадалась девочка.-- Тогда
будут только самые-самые главные люди! Моя мама себя тоже
сволочью называла, что жила, а теперь умерла и хорошая стала,
правда ведь?
-- Правда,-- сказал Чиклин.
Девочка, вспомнив, что мать ее находится одна в темноте,
молча отошла, ни с кем не считаясь, и села играть в песок. Но
она не играла, а только трогала кое-что равнодушной рукой и
думала.
Землекопы приблизились к ней и, пригнувшись, спросили:
-- Ты что?
-- Так,-- сказала девочка, не обращая внимания.-- Мне у вас
стало скучно, вы меня не любите, как ночью заснете, так я вас
изобью.
Мастеровые с гордостью поглядели друг на друга, и каждому
из них захотелось взять ребенка на руки и помять его в своих
объятиях, чтобы почувствовать то теплое место, откуда исходит
этот разум и прелесть малой жизни.
Один Вощев стоял слабым и безрадостным, механически
наблюдая даль; он по-прежнему не знал, есть ли что особенное в
общем существовании, ему никто не мог прочесть на память
всемирного устава, события же на поверхности земли его не
прельщали. Отдалившись несколько, Вощев тихим шагом скрылся в
поле и там прилег полежать, не видимый никем, довольный, что он
больше не участник безумных обстоятельств.
Позже он нашел след гробов, увлеченных двумя мужиками за
горизонт в свой край согбенных плетней, заросших лопухами. Быть
может, там была тишина дворовых теплых мест или стояло на ветру
дорог бедняцкое колхозное сиротство с кучей мертвого инвентаря
посреди. Вощев пошел туда походкой механически выбывшего
человека, не сознавая, что лишь слабость культработы на
котловане заставляет его не жалеть о строительстве будущего
дома. Несмотря на достаточно яркое солнце, было как-то
нерадостно на душе, тем более что в поле простирался мутный чад
дыханья и запаха трав. Он осмотрелся вокруг -- всюду над
пространством стоял пар живого дыханья, создавая сонную, душную
незримость; устало длилось терпенье на свете, точно все живущее
находилось где-то посредине времени и своего движения: начало
его всеми забыто и конец неизвестен, осталось лишь направление.
И Вощев ушел в одну открытую дорогу.