15
Три месяца спустя.
Лето в Москве выдалось тёплым, почти южным. Глеб и Яна встречались почти каждый день, хотя слово «встречались» плохо описывало то, что между ними происходило. Они просто были рядом. Всё остальное время.
Её белая квартира постепенно переставала быть идеально стерильной. На подоконнике появились пластинки, которые он привозил с гастролей. На его студии — её кружка, оставленная как-то вечером и ставшая постоянной. В её шкафу висела его старая худи, которую она надевала, когда хотела чувствовать его рядом, даже если он был в Питере на записи.
Рома, её бывший, пару раз писал — сначала какие-то колкие сообщения, потом, видимо, осознав, что ответа не будет, затих. Алеся тоже мелькнула в ленте новостей с новым проектом — Глеб равнодушно пролистнул. Прошлое перестало иметь значение. Всё важное было здесь и сейчас.
Но самое удивительное происходило по ночам. Сны изменились.
Теперь, когда Глеб засыпал, он не оказывался в пустоте. Ему снилась она. Настоящая. Они гуляли по тем же паркам, сидели в тех же кофейнях, разговаривали о всякой ерунде. Но было в этих снах что-то иное — какая-то особая лёгкость, будто мир во сне наконец догнал реальность и они слились воедино.
Яна рассказывала, что у неё тоже. Исчезло чувство чужого присутствия в темноте. Вместо этого приходили тёплые, уютные сны, где он был просто рядом. Без шапок, без пустоты, без немых диалогов.
— Мы, кажется, исцелили друг друга, — как-то сказала она, лёжа у него на плече в его студии поздним вечером.
Он перебирал её волосы, глядя в потолок.
— Или просто перестали искать друг друга. Потому что нашли.
В середине августа у Глеба вышел новый альбом. Неожиданно для всех — без громкого промо, без предзаказов. Просто выложил в сеть в два часа ночи и написал в телеграм-канале: «Это вам. Спасибо, что ждали.»
Фанаты сразу заметили, что он звучит иначе. Мягче, теплее, прозрачнее. Там была та самая мелодия с эхом на 53-й секунде, трек, записанный после её ночного звонка, и ещё несколько вещей, вдохновлённых их прогулками, разговорами, её смехом. В буклете, приложенном к цифровому релизу, была только одна фотография — белая пушистая шапка на фоне осеннего окна.
Никаких имён, никаких посвящений. Но все, кто знал их историю (а таких было немного), всё поняли.
Яна узнала о релизе, когда уже спала. Утром, открыв телефон, она увидела сотни сообщений от подписчиков: «Ты слышала новый альбом Фараона?», «Это ведь про тебя, да?».
Она открыла альбом, включила первый трек и замерла. В наушниках звучала мелодия, которую она напевала тогда, в ответ на его войс. Её собственный голос, обработанный, превращённый в часть песни. Она не знала, что он сохранил это. Не знала, что это станет музыкой.
К концу первого трека она уже плакала. Тихо, не вытирая слёз, глядя в белый потолок своей уже не такой одинокой квартиры.
Телефон завибрировал. Сообщение от Глеба:
«Не плачь. Я просто хотел, чтобы это осталось с нами навсегда. Не только в памяти, а в звуке.»
Она ответила:
«Ты идиот. Я люблю тебя.»
«Я знаю. И я тебя.»
Через неделю они впервые поехали вместе за город. Сняли небольшой дом в лесу, подальше от людей, от уведомлений, от вечного «надо». Взяли с собой только самое необходимое: его ноутбук (на всякий случай, хотя он поклялся не работать), её плейстейшен (на всякий случай, хотя она поклялась не стримить), пледы, еду и, конечно, ту самую шапку.
Вечером они сидели на веранде, закутавшись в один огромный плед. Вокруг было темно и тихо — настоящая, не городская тишина, в которой слышно только дыхание леса и далёкий лай собак.
— Знаешь, о чём я думаю? — спросила Яна, глядя на звёзды.
— О чём?
— О той пустоте. О наших снах. Мне иногда кажется, что это был не просто сон. Что это было место, где мы могли встретиться, пока реальность была против нас.
Глеб помолчал, обдумывая.
— Может быть. Или просто наши одиночества так сильно хотели друг друга, что пробили стену между мирами.
— Поэтично, — усмехнулась она. — Для рэпера.
— Я разный, — он чмокнул её в макушку. — Могу и поэтично.
Она повернулась к нему, посмотрела в глаза. В темноте его зрачки казались огромными, а зелень радужки — почти чёрной.
— Глеб, — серьёзно сказала она.
— М?
— Я хочу, чтобы ты знал. Что бы ни случилось дальше. Туры, альбомы, стримы, хейтеры, слава, забвение — неважно. Я никуда не уйду. Я нашла тебя один раз в пустоте. Второй раз искать не придётся. Я останусь здесь. С тобой.
Он смотрел на неё долго, очень долго. А потом улыбнулся — той самой своей редкой, открытой улыбкой, которую она так любила.
— Знаешь, — тихо сказал он. — Всю свою жизнь я писал музыку, потому что не мог сказать словами. Думал, если спрятать чувства в биты и рифмы, они станут легче. Но с тобой... с тобой мне не нужно ничего прятать. Ты слышишь меня даже в тишине.
— Потому что я тоже там была, — прошептала она. — В той тишине. И ждала.
Он поцеловал её. И в этом поцелуе не было ни спешки, ни страха. Только благодарность и обещание. Навсегда.
Ночью, когда она уснула у него на плече, Глеб долго смотрел в потолок деревянного дома. Впервые за много месяцев ему ничего не снилось. Не потому что сны ушли. А потому что реальность наконец стала лучше любого сна.
Он уснул с мыслью, что завтра они будут пить кофе на этой веранде, слушать птиц и никуда не спешить. И это было самое прекрасное, что могло с ними случится.