12
После той встречи в кофейне их общение изменилось. Стало плотнее, теплее, ощутимее. Переписка уже не ограничивалась мемами и короткими войсами — теперь они могли перекинуться десятком сообщений в час, обсуждая всё подряд. Глеб отправлял фотографии облаков из окна студии. Яна — видео своего кота, который нагло развалился на её игровом кресле, отказываясь уходить.
«Он чувствует себя главным стримером в этой квартире», — написала она.
«Он прав», — ответил Глеб. — «У него хотя бы есть пульт управления твоим вниманием».
Она прислала смеющийся смайлик.
Они встречались ещё дважды. Первый раз — снова в той же кофейне, потому что оба не хотели менять «проверенное место». Второй раз — в парке, днём, когда неожиданно выглянуло солнце и Глеб написал: «Такая погода раз в году. Грех не украсть час у работы». Яна приехала через сорок минут, запыхавшаяся, с раскрасневшимися от быстрой ходьбы щеками и всё той же белой шапкой в руках — было уже слишком тепло для неё, но она, видимо, взяла её на всякий случай. Как талисман.
Они гуляли по аллеям, пили горячий чай из бумажных стаканчиков, смотрели на уток в пруду. Говорили о детстве, о том, какими они были до всей этой шумной взрослой жизни. Оказалось, что оба в школе тихо ненавидели физру и оба любили читать фантастику, просто потом это как-то затерялось в графиках и дедлайнах.
— У меня до сих пор где-то у родителей книги стоят, — призналась Яна. — Братья Стругацкие, Лем. Даже не знаю, помню ли что-то, но корешки такие родные.
— У меня тоже, — кивнул Глеб. — В детстве думал, если прочитаю всё-всё, то пойму, как устроен мир. Потом понял, что мир не книга, его не дочитаешь до конца.
— А музыку можно? — спросила она.
Он задумался.
— Музыку нельзя дописать. Можно только остановиться в какой-то момент и сказать: «Вот, сейчас — да». А завтра проснёшься, и будет по-другому.
— Это грустно или круто?
— Ни то ни другое. Это просто правда.
Яна смотрела на него, и в её глазах было что-то, от чего у Глеба внутри всё переворачивалось. Не жалость. Понимание. Без лишних слов.
В конце апреля у Глеба намечался большой концерт в Питере. Он должен был уехать на три дня. В последний вечер перед отъездом они сидели в его студии — впервые она была здесь. Яна приехала по его приглашению, с робким любопытством оглядывая инструменты, пульт, стопки винила на полках.
— Здесь пахнет... работой, — сказала она, осторожно касаясь клавиш синтезатора. — Не жильём, а именно делом. Как будто вещи знают, зачем они тут.
— Потому что так и есть, — Глеб разливал чай в две одинаковые кружки, которые специально купил на днях. Просто так. На всякий случай. — Я здесь больше живу, чем дома. Особенно в последнее время.
Он не договорил. Особенно после того, как Алеся уехала. Но эта фраза повисла в воздухе, и Яна, кажется, её услышала. Она ничего не сказала, просто взяла кружку и села на диван, подобрав под себя ноги.
Они слушали музыку. Он включал разное — свои старые треки, новые черновики, чужое, что его цепляло. Она слушала, иногда закрывая глаза, иногда что-то уточняя. Это было похоже на сеанс взаимной настройки, когда не нужно объяснять словами — всё считывается через ритм, тембр, паузы.
Когда стемнело, Глеб проводил её до такси. Стоял у подъезда, глядя, как машина растворяется в потоке огней. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Яны, всего два слова:
«Счастливого пути.»
Он ответил:
«Вернусь — покажешь, как прошёл тот сложный уровень. Я пока потренируюсь в свободное время.»
«Договорились.»
В Питере было холодно, ветрено и очень красиво. Глеб метался между саундчеком, интервью и репетициями, но в голове, на заднем плане, постоянно тихо играла мелодия их разговоров. Он ловил себя на том, что ищет взглядом белые шапки в толпе прохожих, хотя знал, что она за тысячу километров.
Они переписывались каждый день. Она присылала фото заката из своего окна, он — набережные Невы. Она жаловалась на назойливый звук в игре, который никак не могла идентифицировать, он — на громкий говорливый соседний номер в отеле.
Как-то вечером, после концерта, измотанный и одновременно опустошённо-эйфоричный, он сидел в номере и смотрел в потолок. Телефон зажёгся входящим вызовом. Не видео — просто голосовой звонок.
— Привет, — голос Яны звучал тихо, как тогда, ночью. — Тяжёлый концерт?
— Нет, хороший. Даже очень. Просто... выкладываешься полностью, а потом нечем дышать.
— Понимаю. У меня такое после долгих стримов с эмоциональными играми.
— И что делаешь?
— Жду. Пока само пройдёт.
— Помогает?
— Не очень. Но хотя бы есть на что надеяться.
Он молчал, слушая её дыхание на том конце провода.
— Яна, — наконец сказал он.
— М?
— Когда я вернусь... давай сходим куда-нибудь. Не в кофейню, не в парк. Просто... я хочу тебя увидеть.
Пауза затянулась на несколько ударов сердца.
— Хорошо, — ответила она. И добавила совсем тихо: — Я тоже.
Он вернулся в Москву в воскресенье вечером. Самолёт приземлился в Шереметьево, и пока он ждал багаж, в наушниках играла музыка, которую она скинула ему накануне. Он чувствовал странное, почти физическое нетерпение, которого не испытывал много лет.
В такси по пути в город он написал:
«Я в Москве. Спасибо за плейлист, он скрасил полёт. Завтра свободен. Ты как?»
Она ответила почти мгновенно:
«Завтра стрим только вечером. Днём — пусто. Белые стены скучают.»
«Может, развеем их?»
«С удовольствием.»
Он улыбнулся и откинулся на сиденье. За окном проплывали огни Москвы, такие же, как всегда, но сегодня они казались теплее. Дома, в своей квартире, он не стал разбирать чемодан. Просто лёг на диван, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Впервые за долгое время пустота внутри него была заполнена не тревогой, а предвкушением.