27
Идея классической свадьбы с залами, сотней гостей и многоярусным тортом вызывала у Глеба лишь одно выражение лица — легкую гримасу, как от внезапной боли в зубе. Злата была с ним солидарна. Их союз родился в полумраке студий и на рассветных улицах, и отмечать его предстояло в той же эстетике — без пафоса, но с душой.
Свадьбу они сыграли ровно через год после помолвки. Не на Мальдивах, а в Карелии, в старом деревянном доме на берегу бескрайнего озера, который они арендовали на неделю. Гостей было человек пятнадцать: самые близкие. Родители Глеба, пара друзей Златы со времен работы в клубах, и, конечно, ядро бывшей «Молодой России» — Артём, Вадим и ещё двое. Даже Марусю привезли, облачив в миниатюрный бархатный бант цвета её новых, кастомных кроссовок — матово-зелёных, под цвет её кольца.
Глеб был в чём-то среднем между его сценическим и домашним образом: чёрные, идеально скроенные брюки, белая рубашка с расстёгнутым воротником и поверх — та самая, нишевая, бесценная худи, которую она подарила ему на тот Новый год. Косички были заплетены с особым тщанием — сложный, почти кельтский узор, на который у Златы ушло два утра. На запястье, поверх рубашки, виднелась татуировка «I love my wife».
Злата выбрала не платье, а длинный, струящийся комбинезон из кремового атласа, с открытой спиной и широкими брючинами. Вместо фаты — мелкие живые цветы, вплетённые в её длинные светло-русые волосы. На запястье — браслет Cartier, на пальце — сапфировое кольцо. Она выглядела не как невеста из журнала, а как богиня какого-то тихого, альтернативного пантеона.
Церемония была светской и длилась десять минут. Расписывались на веранде, глядя на озеро. Когда судья объявил их мужем и женой, Глеб, вместо традиционного поцелуя, просто притянул Злату к себе, прижал лоб к её лбу и прошептал так, чтобы слышала только она: «Ну всё, бля. Теперь совсем никуда не денешься». И только потом поцеловал — нежно, но со всей той глубиной, которая была в его зелёных глазах.
Праздник был таким, какими были их лучшие вечера: много смеха, отличной еды, разговоров по душам и, конечно, музыки. Глеб не выступал. Они просто поставили пульт на веранде, и Злата с Вадимом собрали импровизированный диджей-сет из всего, что любили: от старых хитов «Молодой России» до абстрактного эмбиента и треков, над которыми они работали в последний год. Глеб сидел в кресле-качалке, наблюдал за ней, и на его лице была та самая, редкая, абсолютно беззащитная улыбка.
Когда стемнело и зажгли гирлянды, Артём поднял тост.
— Поднимаю за то, чтобы ваша общая частота никогда не забивалась помехами. Чтобы папа Гена всегда был доволен слаженностью работы, а мама Лена — чтоб у вас всегда пахло пирогами и счастьем. И чтобы этот ваш сапфир, — он кивнул на руку Златы, — напоминал вам не только о Мальдивах, но и о том, что вы — крепче и ценнее любого камня. За семью!
Пили, конечно, сок и лимонад. Под этот тост Глеб взял Злату за руку и крепко сжал её пальцы.
Глубокой ночью, когда гости разбрелись по комнатам или дремали у камина, они сбежали на пирс. Было холодно, и он накинул на её плечи свою худи. Они сидели, свесив ноги над тёмной, звёздной водой.
— Ну что, жена, — сказал Глеб, и это слово на его языке, обычно таком грубоватом, прозвучало невероятно нежно и по-домашнему.
— Ну что, муж, — улыбнулась она в ответ, прижимаясь к нему.
— Ничего не изменилось, бля, — задумчиво произнёс он. — И всё изменилось.
— Именно так, — согласилась она.
Они молчали, глядя на отражение звёзд в воде. Не нужно было слов. Всё было сказано годами, взглядами, косичками, семплами, поцелуями в щёку, лилиями, татуировкой на запястье и этим самым тихим вечером на краю земли. Их история не была сказкой. Она была правдой. Иногда сложной, иногда грубой, всегда очень честной. И теперь эта правда была скреплена печатью в паспорте и тихим, абсолютным счастьем в груди.
Они вернулись в дом, где их ждал тёплый свет, мурлыкающая Маруся и вся их будущая, длинная-длинная жизнь. Вместе. На одной, идеально настроенной, частоте.