III Глава 80: ПОГОВОРИМ?
— Как же ты меня задолбала! Ладно, скажу! Нормально всё с ним.
— Он в порядке? Раны залечились?
— Да, — Эндрю зыркнул на меня.
— Тогда отведи меня к нему!
— Жди. Когда он захочет — тогда и покажется. Некогда ему.
— Некогда?
Ах вот как... Ждать и некогда. Стены комнаты-камеры начали давить. Сильно. Я достаточно ждала в "Олд Пайне". Я достаточно "наждалась" по жизни. Внутри будто щёлкнул рубильник. Всё. Хватит.
Подошла к стене и сдёрнула тяжеленную фоторамку «Работник месяца».
— Эй! Ты чё творишь? — Эндри округлил глаза. — Повесь назад. Точнее...э.. поставь это, нахрен!
— Извини, сынок, — посмотрела я на Джоэла, — но мама сегодня не на взводе. Мама сегодня на грани.
Улыбающаяся Нурит Бронштейн улетает в витраж с оглушительным грохотом.
Сын начинает реветь. Эндрю в ступоре.
— Ёбтвую...
Я хватаю тяжёлый ящик из стола. Похоже, дубовый. Отлично.
— Положи! Э! Ты, блять, психованная?!
— Не подходи! Иначе... ёбну!
Замахнулась. И ёбнула. Ящик разнёс оставшуюся часть окна вдребезги, практически до пола.
— У нас проблемы! У нас проблемы! ЖЁСТКИЕ ПРОБЛЕМЫ! — вопит Эндрю в рацию.
Через разбитый витраж на меня направлены лучи фонарей — охрана поднята по тревоге. Вижу винтовки и глаза за прицелами.
Прекрасно.
— ДЖОЭЛ! — кричу во всё горло. — Я! ЗДЕСЬ! Я ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ!
— У МЕНЯ ЕСТЬ ПРАВО!
Второй ящик с размаху вылетает в окно и с грохотом приземляется на асфальт.
В комнату влетел огромный, опасного вида мужик в чёрном тактическом костюме, с длинной бородой и до отказа обвешанный оружием.
— У вас тут что за апокалипсис? — бросает он, переводя взгляд с меня на осколки витража и орущего ребёнка.
— Кто вы?! Назовитесь! — я иду на него, как бешеная. Я себя уже не контролирую.
— Я Роф. Помощник... твоего... Джоэла. В общем, в Айдахо, — отвечает мужчина спокойно, будто разговаривает с разъярённой лошадкой, за секунду до того, как её пристрелить.
— В таком случае передайте: его жена, требует встречи с ним. Пусть выделит мне пять минут из своего плотного графика... Иначе! Я тут ВСЁ РАЗНЕСУ К ЧЕРТЯМ!
— Но ты же сама в дырку прыгать не будешь? — спросил Роф, как у душевнобольной. Очевидно, ему было абсолютно плевать, что я собралась тут «разносить всё к чертям», потому что ломать было уже нечего. И вообще была только я — единственное, что им приказано сохранить. И, судя по взгляду, он уже прикидывал, не приковать ли меня цепями.
— Нет. Я просто требую встречи с ним.
— Может ей за это леща хотя бы всыпать? — буркнул Эндрю, неуверенно косясь на Рофа.
— Даже не вздумай, — ответил тот.
— ТЫ ТРУС, ДЖОЭЛ МИЛЛЕР! ТРУУУУУУУУУУУУС! — воплю я в коридор, за спины мужчин, зная, что он меня слышит.
Эндрю побледнел как лист бумаги, а мужественное лицо Рофа вытянулось.
— Я ЗАСЛУЖИВАЮ БЫТЬ УСЛЫШАННОЙ!
— МНЕ НАДОЕЛО БЫТЬ БЕЗ ВИНЫ ВИНОВАТОЙ!
Мужчины переглянулись долгим, многозначительным взглядом. Затем Роф перевёл глаза куда-то в коридор, туда, куда мне не видно.
— Выходим. Он сам разберётся.
Они кивнули друг другу и вышли, оставив меня запертой в комнате.
— Прости, прости, прости меня... — я бросилась к кровати, взяла на руки кричащего ребёнка и начала укачивать, пытаясь его успокоить. — Я напугала тебя, малыш. Громко было, да? Прости, сынок... Я больше не буду.
Я долго успокаивала его, прежде чем он заснул. Я всё это время косилась на дверь, прислушиваясь к шагам снаружи.
И услышала их.
— Малыш, сиди тихо, — прошептала я, укладывая сына обратно на кровать и прикрывая его одеяльцем. Закрыла и личико — бессознательная попытка защитить ребёнка.
Щёлкнул замок, дверь распахнулась, и в проём вошёл Джоэл.
По телу пробежали мурашки, дыхание сбилось — моя вечная реакция на него. Я жадно ловила каждую черточку его лица, уже не такого бледного. Борода всё ещё густая, но теперь аккуратно подстрижена. Волосы непослушные, чуть вьющиеся и влажные, зачёсаны назад, будто он недавно из душа. Тёмно-синяя рубашка с длинными рукавами, под ней — чёрная футболка. На груди портупея.
Джоэл скользнул быстрым взглядом по разбитому витражу, осколкам на полу и, наконец, остановился на мне. Его глаза задержались на моём лице, губах, прошлись ниже до самых пят и снова вернулись к моим глазам.
— Развлекаешься тут без меня? — его голос не насмешливый. Он холодный. Как и его взгляд.
***
Пиздец, как больно на неё смотреть. Особенно сейчас, когда она так близко. Стоит прямо передо мной. Лицо повзрослевшее, осунувшиеся, упоительно красивое. Волосы, которые я обожал перебирать, молился на них как последний псих, теперь короткие и собраны в хвост. Всё тело худое, кроме налитой, тяжёлой груди. Смотреть не могу — дыхание сводит до дрожи, до ненависти, потому что грудь налита молоком... ведь она родила от Шута. Бляяяяять! И тогда не просто охуел — я чуть не подох на месте. Боли сильнее в жизни своей не испытывал. Меня словно выпотрошили на месте. А может, так оно и было.
И сейчас не смотрю на тот свёрток на кровати. НЕ СМОТРЮ. Иначе... Иначе сорвусь нахрен.
Сука... Дрянь. Шлюха.
Я реально хотел её убить.
Мне хотелось уничтожить её, превратить жизнь в кошмар, заставить рыдать каждый день — так же, как она заставила рыдать и подыхать меня.
Я знал, что рано или поздно войду в эту дверь. Буду с ней говорить... Точнее, буду её убивать.
Как мне бы хотелось, чтобы после всего её внешний вид меня оттолкнул, чтобы я увидел её другими глазами. Но нет, блядь! Она всё так же.... красива. Всё так же идеальна для меня.
Я изголодался по ней, истосковался так, что чуть не завыл.
И только сейчас, увидев её рядом, вдохнув её запах, который теперь смешался с запахом молока, я вдруг понял, что всё это убогое, проклятое время я только делал вид, что дышу. В моих лёгких не было воздуха.
Я её люблю. Сукаа.... Люблю также сильно... и ненавижу.
И мне до безумия интересно, что она сейчас скажет. Какую очередную ложь придумает, чтобы снова пробраться ко мне в душу.
— Джоэл... Я хочу с тобой поговорить. Пожалуйста.
Слышу своё имя прознесённое этими пухлыми губами. Только она произносила его так — Джо-Эл. С ударением на второй слог.
— Не называй меня по имени.
— А как мне тебя называть?
— Никак, мать твою. Вообще никак.
От её голоса где-то внутри сковырнуло гнойную рану и до дикости захотелось метнуться к этой суке, схватить и сдавить до хруста. Всё это время пока я... Блядь, она... врала мне. Методично. И медленно убивала. Меня и моих людей.
— Поговорить хотела? Изъясниться? Давай. Попробуй.
— Это всё ложь. Всё, что ты слышал от Шута за тем проклятым столом — полная ложь, — говорит сбивчиво, щеки пылают, а меня от одного её вида выворачивает изнутри. Держусь как могу.
— Что ложь, Селена? Перечисли.
— Никогда я тебя не предавала! — всхлипнула, топнула ногой.
Ублюдок на кровати заугукал, услышав её взволнованный голос. Селена кинула на него взгляд — быстрый, мимолётный — и сразу обратно на меня. Испуганный. Правильно. Бойся, сучка.
— Всё было именно так, как было! Я никакой не шпион. Блять!
Запрокинул голову, рассмеялся.
— О, Селена. Материшься? Впервые слышу. Хотя, что удивительного — я, по сути, тебя никогда и не знал. Что ещё скрываешь?
Она замерла.
— Дальше! — рявкнул. — У тебя мало времени, сука. Не трать их на вступление. Я сильно занят.
Смотрит... В глазах слёзы. Только я им нихрена не верю.
— Десять месяцев назад, перед тем как весь этот ад начался, я ждала тебя в нашем доме. Произошли взрывы. Приехал Кирк и сказал, что это были теракты. И что ФЕДРА выдала условие: либо я срочно покидаю город, либо они взрывают его и убивают моего отца, — говорит быстро, сбивчиво, запинаясь на каждом втором слове.
— Я эту версию уже слышал. Не надо мне здесь вешать лапшу на уши.
— Это не враньё! Я не хотела уходить! Не хотела! Я знала, как ты будешь страдать без меня, — слёзы брызнули из глаз, и она вытерла их тыльной стороной ладони.
— Но ты ушла! — рявкнул, шагнул к ней, кулаки сжались до хруста. Держаться, Джоэл...Держаться. — Свалила. Сбежала. Думала, не найду? Отвечай!
— Я мечтала, чтобы нашёл! — выкрикнула в ответ, не отступив ни на шаг.
— Кирк подтолкнул тебя к этому?
Она отвела взгляд.
— Говори, как есть. Не корчи из себя мать Терезу.
— Да. Он сказал, что вывел бы меня силком, против моей воли. Но ушла я по своей.
Меня трясёт.
— Он мёртв? — спрашивает.
— Какая тебе, блять, разница? Дальше, Селена! Что ещё придумаешь?
Она всегда умела так посмотреть, чтоб за один её взгляд все внутри переломалось. Глазами этими своими зелёными.
— Нас вели по канализации...
— Нас? Кого нас?
— Меня и Молли. Она пошла со мной.
Посмотрел на неё внимательно. Блядь, идеально говорит. Так, что даже у меня, с опытом взрослого мужика, с чуйкой на ложь, как у голодного пса на мясистую кость — не дрогнуло внутри ничего.
— Где Молли теперь?
— Она осталась в бывшем лагере для скаутов — "Олд Пайн". Меня забрали ФЕДРА и нас разделили.
Что, блять?
— Какой, мать твою, "Олд Пайн"? Как ты там оказалась?
— За стеной Джексонвилля нас встретили люди Шута. Они долго уводили нас, потом везли на квадроциклах, когда на нас напали заражённые и... — она нахмурила брови, взгляд мечется, будто вспоминать страшно. — Мы упали в воду. В реку. Потом — плот. Нам не говорили ничего. Я и не могла спросить. Мне было очень плохо и страшно. Мне казалось, я умираю. Всё время. Плыли бесконечно долго. А потом на реке плот встал. В воде было какое-то заграждение. И в ФЕДРАвцев начали стрелять из арбалета.
— Кто?
Она печально улыбнулась. Горько.
— Как я сначала думала, тот, кто за нас. Старик Хершиль. Он вместе со своей женой, Дорией, не первый год укрывался в "Олд Пайне". От всех.
— Его мотивы?
— Такие же, как у всех после Падения. Либо ты, либо тебя. Он защищал Дорию и ненавидел ФЕДРА.
— Ты сказала, что вас с Молли разделили. Когда?
— Через несколько недель после родов... Всю беременность я провела там. Я... ждала, что ты найдёшь меня.
Она смотрит на меня. Её глаза — как будто бездонная яма. Полные безысходности, боли, сожаления. А меня внутри выворачивает. Всё болит, тлеет и рвётся. Не может быть так гладко. Не бывает.
— Как ФЕДРА вышли на вас? Случайно?
— Это была глушь. Никаких случайностей. Хершиль сдал нас ФЕДРА по рации, которую снял с трупов. Сдал в обмен на медикаменты для Дории. Меня забрали, — её голос дрогнул, слёзы полились. — А Молли...
— Где она?
— Осталась там.
Провела дрожащей рукой по волосам, заправляя прядь за ухо — выбилась из хвоста, мешала говорить. Глядит в меня — и вот же она: ложь. Прямо передо мной. И такая красивая. Такая убедительная. А я хочу верить. Господи, как же я хочу в это поверить.
— Пожалуйста, Джоэл, забери её...
— А теперь ответь мне, зачем Шуту и ФЕДРА было выводить тебя из города, когда у них имелся весь карт-бланш на руках? А? Твоя версия? Чтобы меня выманить? Чтобы я повёлся на наживку?
Медленно качаю головой.
— Ахуенно сработано. Молодцы.
Она изменилась в лице. На секунду дрогнула, а потом её губы плотно сжались. Щёки вспыхнули. В глазах блеснуло.
— Да, сейчас я понимаю, что именно ради этого они меня и вывели. Чтобы ты сорвался и пошёл за мной. Потому что... потому что все были в курсе, кто мы друг для друга. Но я не знаю... Я не могу знать всего.
— А что ещё ты, блядь, не знаешь?
Подошёл вплотную. Смотрю сверху вниз. Бляяяять... чувствую её тепло, запах в нос ударяет, крышу рвёт. Не могу... Поговорим — и я её оттрахаю так, что в живых не оставлю.
— Не знаешь, как моих людей потравила? Не знаешь, как семьи и друзья Тощего, Слона и остальных выли от их смерти, как корчились в морге, осыпая меня проклятиями? Не знаешь, как та, что тебе яд нахимичила, в петле висела? Чтобы, сука, не проговорилась?!
— Я бы никогда... Боже... Как ты мог поверить всему этому?
— Я видел тебя на видео, — процедил сквозь зубы. — Камера засняла, как ты в подсобке вылила яд в бутыли.
— Это не могла быть я! — всхлипывает отчаянно.
— А ещё... — втянул МОЙ воздух, любимый, во все лёгкие. — ... ты оставила мне примилую записку. Перед тем, как свалить. Эти слова выжжены у меня внутри, на подкорке, я перечитывал эти строки вновь вновь, пока на чуть рассудком не двинулся.
Она качает головой, обречённо. Но не соглашаясь.
— И ты поверил? Я бы никогда не отказалась от тебя.
— Почерк, блять, был твой!
— Значит, каким-то образом они его подделали. Я оставляла записи в журналах в больнице. На перерывах, на обеде — повторяла материал, делала пометки на листах. У меня было море конспектов, где было реально подсмотреть мой почерк.
Селена вдруг замерла. Глаза расширились. Челюсть дрогнула.
— Это всё Кук!
— Кто это, блять?! Любовник твой очередной?!
— Нет! Это... это Кук, — говорит быстро, глядя прямо в глаза мои одичавшие. — Он меня подставил! Этот психопат учился со мной в Училище. Он оказался в городе... и обставил всё так, что я оказалась крайней. Он сам это сказал! Это всё Кук сделал. Один или с кем-то ещё, не знаю.
— Нахрена ему это? Шут ему что-то пообещал?
— Да. Ему дали звание лейтенанта. А ещё... пообещали меня.
Взорвало внутри всего. Выдержка по швам пошла. В груди тесно стало. Слышать как кто-то там её хотел. Да насрать мне должно быть. ДОЛЖНО! А внутри меня цербер стальную цепь зубами вырвал, чтоб порвать... ПОРВАТЬ того, кому обещана была.
— Опиши его. Быстро. Он был на базе?
— Да. И... он.. Когда я залезла в Хаммер, то увидела его — повешенного. А живот... его живот...
Я громко расхохотался.
— Так это он? Тот смельчак, что хватал тебя за волосы прямо передо мной? В погонах?
Она кивает.
— Видишь ли, я по-быстрому вспорол ему брюхо, пока искал тебя. Удобно, правда, Селена? Тот, кто мог подтвердить прямо сейчас твой ахуительный рассказ — сдох.
Грудь сдавило и не отпускает. Дышать больно. Пульсирует сердце в самих висках, мне кажется, я слышу, как оно орет внутри меня.
— В "Олд Пайн", если Молли жива, ты спросишь у неё. Или у Хершиля. У Дории, боюсь, спросить уже не удастся. Она двинулась рассудком.
— Непременно. Где он? Не хочу время на картографов тратить. А погуглить не получится.
— Не знаю где.
Я резко рассмеялся.
— Опять — не знаю!
А затем серьёзно ей сказал. Глядя прямо в глаза и чётко, по слогам, проговаривая:
— Но на самом деле, есть ещё кое-кто — твой долбанный любовничек. Как ты его называла? Мадс? По имени, да? Эта скользкая мразь успела слинять, пока я крошил его нору вместе с... — я хмыкнул. — Хотя какая тебе разница, как именно мне это удалось сделать. Но я его тоже найду. Вплотную этим занимаюсь.
— Найди. Надеюсь, смерть его будет не быстрой и он ответит за всё, что сделал с нами.
Она облизала сухие губы и сказал на выдохе:
— Где мой отец?
— Надеешься, что поможет тебе? Вызволит? — усмехнулся, глядя на эти губы.
Она покачала головой.
— Я просто хочу знать, что с ним. С моим отцом.
— Хочет она. — хмыкнул. — Ты вообще никаких прав не имеешь что-то у меня спрашивать и ответы требовать.
Зелёные глаза вспыхнули. Она поджала губы и сглотнула.
— Ты хоть раз колебалась? Хоть раз хотела сказать мне правду?
— Я всегда говорила тебе правду и никогда не врала. Я всегда боролась за нашу любовь. С самого начала. И продолжаю делать это до сих пор, — договорила тихо, почти шёпотом. И отвела глаза.
— На меня смотри, когда я с тобой разговариваю. В глаза смотри, Селена.
Подняла взгляд. Провела глазами по моим губам, скулам, шраму... по волосам. Даже не просто посмотрела — взглядом проласкала.
— Я люблю тебя, Джоэл.
Схватил её за волосы на затылке и резко притянул к себе:
— Не смей! Сука, не смей! Не говори мне этих слов! Никогда!
— Эти слова — это то фундаментальное, ради чего я жила! Ты был тем, ради кого я выдержала всю беременность в аду! Я люблю тебя! А ты... ты не даёшь мне шанса.
— Закрой рот! Ты вообще понимаешь, КАК я должен к тебе относиться?! А вместо этого, я медиков к тебе отправил. Кормлю тебя. Сука, даже меню, блядь, согласовывал — вплоть до соков! Стерегу тебя здесь! Потому что если кто-то за тобой припрётся — я их нахуй разорву, — прорычал ей в лицо. — Настолько берегу тебя, что не приходил. Знаешь, почему? Потому что... думал, увижу тебя — и убью на месте. Без разговоров. Тебя и твоего ублюдка.
— Не смей называть его так! Называй меня, как хочешь. Плюй в меня, ломай — но не его! Не позволю. Потому что... ЭТО ТВОЙ СЫН!
***
Замахнулся, чтобы ударить, но в последний момент всё же убрал руку.
— Я тебя размажу, если ты ещё хоть раз скажешь, что он от меня!
— По срокам я забеременела прямо перед тем, как покинула город. О том, что ношу твоего ребёнка под сердцем, узнала уже за стеной.
Дышит тяжело, грудь ходит ходуном, глаза налитые злостью и болью. Держит за волосы — крепко, не даёт мне отвернуться.
— Ты подкралась ко мне. Влезла в доверие, в душу. Я полюбил тебя... — хриплым выдохом. — Блять, как я тебя полюбил, Селена. Не сделал тебя просто любовницей. Не просто трахал и кормил. Ты вошла в мою жизнь, не только в постель! Я тебя любил! Я, мать твою, женился на тебе. У тебя было всё. Я плохо к тебе относился? Скажи.
Схватил за лицо, сжал щеки пальцами.
— Прекрати, любимый... пожалуйста. Я бы ни за что, даже мыслью, не предала тебя и не пожелала смерти твоим людям — никому...
Он глухо зарычал, завыл. Своим лбом к моему лбу приник. Меня всю трясёт, как и его — две одинаково неистовые судороги в одном, сбитом одышкой, дыхании.
— Селена, ты с ним трахалась, скажи?
— Нет!
— Что нет?!
И волосы тянет сильнее, а у меня опять слёзы на глаза наворачиваются, хочется в лицо ему впиться, чтоб не смел со мной так.
— Нет! Я не трахалась с ним! Я ни с кем и никогда, кроме тебя! Ты единственный мужчина в моей жизни.
Слёзы из глаз текут и я их остановить не могу. Его лицо перед глазами размывается. А у меня всё внутри дребезжит от его близости, запаха.
— Он не может быть моим, — осёкся и тяжело сглотнул, кадык дёрнулся. — Не мо-жет, — отчеканил он и словно ножом меня этими словами полосует, кожу режет, глубоко, до самых костей.
— Он твой... Это наш ребёнок.
— Молчи, — пальцы сжались в кулаке у моего затылка, дёрнули к себе. — Ещё одно слово — и я вытрясу из тебя всю эту ложь, понялa?
—Джоэл, — я втягиваю воздух, будто он тоже горит. — Сейчас я смотрю твоими глазами, и действительно всё складывается в одно жутко‑логичное полотно. Весь тот ад, что случился, — это удавка, в которую удобно продели моё имя. Можешь ненавидеть. Потому что я понимаю: чем сильнее любовь, тем яростнее реакция на возможное предательство. Любое подозрение превращается в раскалённый лом. Им хочется крушить. Иначе болит нестерпимо.
— Но я не хочу быть твоей пленницей и жить под твоим презрением за то, чего не делала. Не веришь — отпусти нас. Отправь в любую глухую деревню, чтобы ты меня не видел. Я научилась выживать без тебя при таких условиях, что и вспоминать тошно. Сына тоже сумею защитить. Выживу, слышишь? Без тебя. Я тебя люблю. И именно потому, что люблю, готова уйти, чтобы не гнить здесь в роли твоего обвинения.
Оскалился, рука снова рванула меня за волосы, но теперь коротко, будто ставя точку.
— Отпусти. Мне больно... — рывком к себе притянул ещё ближе, и из моих глаз брызнули слёзы.
— Потерпишь.
И тут же в губы поцелуем впился, и всё. Всё внутри взорвалось, едва я втянула первый глоток его обжигающего дыхания. Я рванулась навстречу, ладонями обхватила его лицо, жадно ответила, сплетая язык с его, глухо всхлипнула‑простонала, прижалась всем телом и почувствовала, как меня уносит тем же стремительным водоворотом, что и его.
Он прижал меня плотнее, и я животом ощущаю твёрдую, каменную эрекцию — она упирается, заставляя кровь звенеть в висках.
Но чем яростнее становился поцелуй, тем острее я слышала в нём не только жажду, а какой‑то надрыв, почти бешенство: он дышал часто, прерывисто, рвал мои губы всё жёстче, будто хотел вдавить в себя, стереть границы. От голодных толчков его рта мурашки бежали по коже — сначала сладко, а потом холодком предупреждения. В груди дрогнуло: что‑то неумолимо сдвигалось из страсти в отчаянную ярость.
Я попыталась отстраниться — едва‑едва подалась назад, но он удержал, пальцы стальной скобой сомкнулись на затылке. Сердце сорвалось в гулкий страх; я снова упёрлась ладонями в его грудь, воздух стал тесным.
— Джоэл... — прошептала сквозь разорванный поцелуй, — пожалуйста... отпусти.
Он на миг замер, дыхание обожгло мне щёку, и я почувствовала, как дрогнули его пальцы.
— С-с-сука! — и он вновь впился в меня с надрывным рычанием.
Его губы сдавили до боли, язык вбился, как раскалённый клин. Я знала, как Джоэл может присваивать себе когда любит — ласка, огонь, темп, одержимость. Но то, что ввинчивалось в меня теперь, горело ярче и холоднее одновременно. Что сделает Джоэл, который ненавидит? Клык царапнул кожу, и привкус крови смешался с его дыханием. Сквозь собственный затихающий стон различила испуганное угуканье сына на кровати — и внутри всё обмелело от ужаса.
— Отпусти! — пытаюсь оттолкнуть его от себя, но это словно оттолкнуть гору.
— Отпустить?
— Да!
Он одним рывком развернул меня к разбитому витражу. Стеклянная крошка хрустнула под ногами. Сильная рука вцепившаяся в волосы, потащила вперёд, и я споткнулась, но он удержал, пригнув, прижимая шею к острой, торчащей из рамы грани. Лёд осколка холодным лезвием коснулся кожи под ухом; стоило ему толкнуть хоть на дюйм — и стекло разорвёт артерию.
— Только так, Селена, — шипел он мне в затылок, горячий выдох обжигал мокрые пряди. — Только так я могу тебя... отпустить.
Держит меня над смертью.
— Последняя возможность сказать правду.
— Я уже всё сказала... Каждое слово было правдой. Ни строчки лжи.
Лезвие царапнуло горло — одним холодным уколом под кожу. Чувствую, пошла кровь. Ужас поднялся волной из живота к горлу, в ушах зазвенело.
— Убью.
Слёзы горячие, солёные, катятся с моих щёк прямо на осколки; дыхание рвётся коротким сипом, плечи колотит крупная дрожь:
— Пожалуйста...
Из груди выходят всхлипы.
— Если ты... сделаешь это, — голос срывается на хрип, — наш малыш останется совсем один. Потому что без меня ты всё‑равно жить не сможешь. Как только поймёшь, что резал не ту, кто предал, а ту, кто... любила — ты сам пойдёшь за мной. Я знаю тебя. И тогда, наш ребёнок останется сиротой в этом аду.
Сжимаю дрожащими пальцами его запястье.
— Я умоляю тебя. Я не за себя прошу, слышишь? Не за свою жизнь я боюсь. Я за тебя молю, за сына твоего. Пожалуйста, Джоэл. Вас обоих не станет.
Его глаза мечутся: то рвутся к моему лицу, то к ребёнку, то к алому отблеску стекла. На виске бьётся жила, вздутая, готовая лопнуть от притока крови.
— Правда всё равно найдет свет, — шепчу, пока горло ещё цело, и слышу, как внутри перехлёстывает собственное сердце. — И тогда ты начнёшь истекать кровью изнутри, и умирать уже от ненависти к себе. Но меня уже рядом не будет, чтобы зашить твою рану.
Наш предел — это лезвие у моей шеи, тонкая грань между между шёпотом надежды и грохотом финального аккорда.
— Не смей... играть моей болью, — срывается у него глухой, почти звериный рык.
Опаляет затылок рваным дыханием. Я закрываю глаза и в кромешной тьме вижу единственное: лицо сына.
Прости, Воробушек, я не смогла... Прости, мой любимый. Господи, укрой его, защити, сбереги — и его, и того, кто сейчас меня убьёт — пусть они останутся друг у друга. Прости Джоэла за всё: он не ведал, что творил.
Со странным покоем в сердце делаю последний вдох, зная, что следующего уже не будет.
В следующую секунду его ладонь будто обжигается — он резко отшвыривает меня назад. Я падаю на спину, по горлу тут же ползёт крошечная тёплая струйка крови.
— Как же ... чёрт... как ты можешь так чётко выговаривать все эти... слова... — рычит, захлёбываясь яростью. — Всё по полочкам разложила, да? Сказочка для идиота... Не-ет... Я видел... это не может... не м‑мо‑жет быть!
Он ходит по комнате взад‑вперёд. Даже хромота не видна. Похож на бешенного зверя, только без пены во рту: волосы взъерошены, взгляд дёргается, пальцы сводит судорогой.
— Враньё... всё враньё... я собственными глазами... смерти, смрад тел, бомбы у них точно были, яд, Шут, записка... не сводится у меня, сука... не лезь в душу... чтобы никогда...
Он безумен.
На миг его зрачки цепляются за меня — лежащую у его ног. В этих глазах вспыхивает опасный огонь. Очень опасный. Ширинка и ремень на джинсах натягиваются, выдавая грубую, болезненную эрекцию.
— Нет... Я не хочу тебя... — выдыхаю, отшатываясь на локтях.
Сейчас я до ужаса его боялась.
Он вцепляется железной хваткой в голени и одним резким рывком сдирает штаны.
— Нет! Я не хочу! Не делай этого!
Пытаюсь отползти, стёкла впиваются в нежную кожу бёдер. Он навалился сверху, придавив меня своим весом, тяжёлым, как бетонная плита.
— Не делай этого с нами! Пожалуйста! — плачу, захлёбываюсь, чувствую, как ломается горло. — Я всё смогу понять... всё простить... но только не это!
Я колотила его по плечам, пока он одной рукой не перехватил оба моих запястья и не завёл их за голову. Второй разорвал трусики одним резким движением. Развел мои ноги коленом, экзоскелет поцарапал пол.
— Только не насилие! Я не смогу простить! Я не смогуууу! — кричу, обливаясь слезами.
На шее огнём полыхает новый укус. Слышу бряцанье ремня.
— Не убивай мою любовь! Нееет! — крик задыхается хрипом, когда его горячая головка упирается во вход влагалища.
— Сукаааааа! — он всаживает кулак в дощатый пол рядом с моим лицом. Доска трескается, брызжет занозами. Бьёт снова и снова, оставляя на досках свою кровь.
Резко отстраняется, словно сам испугался. Лица его не вижу — перед глазами мутно. Тяжёлый шаг, хриплый вздох. Короткий гортанный звук — то ли хрип, то ли он сам плачет.
Он ушёл. Шваркнул дверью с такой силой, что со стены посыпалась штукатурка. Я даже не вздрогнула. Так и осталась лежать — полуголая, на осколках, не в силах пошевелиться.
***
После этого я словно провалилась в прострацию — всё стало тусклым, смазанным. Будто я и не я. Сквозь разбитое витражное окно в комнату тянуло тёплым ветром, где-то ревели моторы, открывались ворота. Уезжал ли он тогда — не знаю. Я не смотрела.
Теперь в душ меня сопровождали втроём — как будто я не человек, а особо опасный предмет, не способный к осмысленным действиям. Ни один из охраны не говорил ни слова.
Джоэл пришёл ночью. Абсолютно пьяный, пошатывающийся. Схватил рукой и вытянул меня из кровати.
Привлек к себе. Придавил мое лицо в свою шею так, что губами я чувствую пульс на его яремной вене.
— Подыхаю по тебе, слышишь? Мелкая дрянь, сердце моё. Ненавижу за это.
Удерживая меня за горло, щекой о мою щеку, царапая бородой.
— Мммммм блядь... — втянул мой запах со щеки. — Так люблю тебя. Жизни без тебя нет.
Меня бьет мелкой дрожью. И сейчас не из-за страха. А потому что я слышу ЭТО. Пусть из-за того, что пьяный.. пусть.. какой угодно.
— Джоэл... Любовь моя... — дрожащими, холодными пальцами по его лицу.
— Столько жизней отдал за тебя. Столько земель. Штаты. Пусть всё забирают — мне плевать. Только тебя не отдам.
Впился сильным, надрывным поцелуем в губы. А я впилась в его волосы непослушные и к себе притянула.
— Какой бы не была сукой. Люблю. Люблю, бляяяяять!
— Никогда не врала. Я всегда буду твоей Птичкой.
Он замер. Оторвался от поцелуя, вгляделся в меня.
— Птичка... Птенчик мой. Девочка моя. Как же ты так... Что ж ты сделала, а... Все эти месяцы, пока я шёл за тобой — я не жил. Я даже не дышал.
— И я не дышала без тебя.
Прижал к стене, развернул спиной, обхватил за талию, приподнял так, чтобы моя промежность оказалась на уровне его.
Судорожно стягивает с меня штаны. Его грубая ладонь ложится между моих ног. Большой палец проходит между половых губ. А я... я уже жажду его. Хоть тело и сдерживается, забывшее, каково это — его прикосновения.
— Сухая? Сейчас...
Он плюнул в ладонь, снова провёл ею вниз — размазывая тёплую слюну по входу. Я выгнулась, почти теряя сознание от этой близости, от его пальцев, от того, как всё внутри разгорается.
На миг убирает руку, чтобы расстегнуть штаны и выпустить член.
Нагибает меня, и в следующий момент — одним резким, глубоким толчком — входит. Насухую. Я приглушённо вскрикиваю от острой боли: слишком давно этого не было, тело отвыкло.
— Ненавижу! — рычит Джоэл, вбивая меня в стену с каждым толчком. — Ты! — ещё толчок. — Сделала! — толчок. — Мне! — он врывается глубже. — Больно!
Его член врывается в меня, и я задыхаюсь, прижатая к холодной стене.
Моё тело начинает отзываться, появляется смазка. Толчки становятся влажными, скользкими, и я закусываю губу, чтобы не застонать от наслаждения в голос.
— Ты... ты разодрала мне сердце, — хрипит он, трахая меня, удерживая меня на носочках за талию.
Прижимает пятерней моё лицо в стену. Врывается ещё сильнее, грубее, без пощады.
— Сделала мне больно! Птичка, ничего от тебя не осталось! — он почти воет, голос ломается, и я слышу, как в нём мешаются ярость и отчаяние.
Каждый толчок — как удар. Мои бёдра сами подаются навстречу, влагалище сжимается вокруг него, жадное, голодное. Как же давно у нас не было... Как же моё тело скучало.
Я хочу ответить, сказать, что люблю его, но слова тонут в стонах, которые я больше не могу сдерживать.
Его ритм не сбавляется, он вбивает меня в стену, его дыхание — тяжёлое, рваное, пахнет виски и потом.
Моя кожа горит под его рукой, сердце колотится так, что кажется, сейчас разорвётся. Я чувствую, как оргазм подбирается — неумолимый. И... я разрываюсь на миллиард осколков, дыхание застревает в груди, цепляюсь за стену и ногти оставляют борозды в штукатурке.
— Не могу! — рычит, вжимая в себя.
— Не могу... — хриплыми всхлипами, рыданиями, продолжая таранить, пока не кончает в меня, изливаясь, приваливаясь всем весом.
Оба пытаемся отдышаться. Моя дрожащая рука медленно сползает со стены, пальцы находят его бедро и прижимают его ближе. Бедра его напряжены. Он не выходит из меня, член продолжает подрагивать, сокращаться внутри. Я чувствую каждую пульсацию, каждый жаркий спазм. Кожа бёдер под пальцами горячая.
Его тяжёлое дыхание обжигает мой затылок. Мне кажется, я сама пропиталась запахом виски. Он медленно выходит из меня, и я чувствую, как несколько капель спермы выскальзывают, падают на пол. Боковым зрением вижу, как он подтягивает штаны, застёгивает молнию и ремень.
После того как он вышел, щёлкнул замок — дверь закрылась на ключ. Где-то снизу ещё долго раздавался грохот: словно кто-то двигал мебель... или крушил её.