Искра Жизни

- Хочу священника!.. - скулил Аммерс.
Он скулил так с самого обеда. Они пытались отговорить его, но он никого не слушал. На него вдруг что-то нашло.
- Какого ты хочешь священника? - спросил Лебенталь.
- Католического. Зачем ты спрашиваешь, ты, еврей?
- Смотри-ка! - Лебенталь покачал головой. - Антисемит! Только этого нам и не хватало.
- Их полно в лагере, - заметил 509-й.
- Это вы во всем виноваты! Вы! - все больше распалялся Аммерс. - Если бы не евреи, мы бы не сидели сейчас здесь
- Вот как? Это почему же?
- Потому что если бы не было евреев, то не было бы и лагерей. Я требую священника!
- Постыдился бы, Аммерс! - не выдержал Бухер.
- Мне нечего стыдиться. Я болен. Позовите священника.
509-й посмотрел на его синие губы и ввалившиеся глаза.
- В лагере нет священника, Аммерс.
- Должен быть! Это мое право. Я умираю.
- Я не верю, что ты умираешь, - заявил Лебенталь.
- Я умираю, потому что вы, проклятые евреи, сожрали все, что полагалось мне. А теперь даже не хотите позвать для меня священника. Я хочу исповедаться. Что вы в этом понимаете?.. Почему я должен жить в одном бараке с евреями? Я имею право на арийский барак.
- Это в рабочем лагере. А здесь - нет. Здесь все равны.
Аммерс запыхтел и отвернулся. На стене, прямо над его свалявшимися космами, виднелась карандашная надпись: «Евгений Майер. 1941. Тиф. Отомстите...»
- Ну что с ним? - спросил 509-й Бергера.
- Он уже давно должен был умереть. Но теперь, кажется, действительно наступает конец.
- Похоже. Он уже начинает заговариваться.
- Он не заговаривается, - вмешался Лебенталь. - Он знает, что говорит.
- Хотелось бы верить, что нет, - сказал Бухер.
509-й посмотрел на него.
- Когда-то он был другим, Бухер, - произнес он спокойно. - Но его сломали. От прежнего Аммерса ничего не осталось. Это, - он кивнул в сторону Аммерса, - совсем другой человек, который вырос из кусков и обрубков. И обрубки не хотели срастаться. Я это сам видел.
- Священника... - вновь заскулил Аммерс. - Мне надо исповедаться! Я не хочу вечного проклятья!
509-й присел на край его койки. Рядом с Аммерсом лежал один из вновь прибывших. У него был жар. Он мелко и часто дышал.
- Ты можешь исповедаться и без священника, Аммерс. Какие там у тебя могут быть грехи! Здесь нет грехов. Во всяком случае у нас. Мы их тут же искупаем. Покайся в том, в чем ты хотел покаяться. Этого достаточно, если исповедь невозможна. Так написано в катехизисе.
Аммерс на минуту притих.
- Ты тоже католик? - спросил он.
- Да, - ответил 509-й. Это была неправда.
- Тогда ты сам должен это знать! Мне нужен священник! Я должен исповедаться и причаститься! Я не желаю гореть в вечном пламени! - Аммерс дрожал. Глаза его были широко раскрыты. Для маленького личика, величиной с два кулака, они казались слишком большими. Это придавало ему сходство с летучей мышью.
- Если ты сам католик, то должен знать, как это бывает. Это - как крематорий. Только в нем не сгорают и не умирают. Ты что, хочешь, чтобы и со мной такое случилось?
509-й посмотрел на дверь. Она была раскрыта настежь. В ее проеме застыло, как на картине, ясное вечернее небо. Он перевел взгляд на иссохшую голову Аммерса, в которой теснились огненные картины ада.
- С нами все иначе, Аммерс, - сказал он, наконец. - Мы на том свете имеем право на привилегии. Нам уже здесь достался кусок ада.
Аммерс замотал головой.
- Не богохульствуй, - прошептал он. Потом с трудом приподнялся, мрачно посмотрел вокруг и вдруг разразился злобным криком:
- Вы!.. Вы!.. Вы все здоровы! А я должен подыхать! Теперь, когда... Да-да, смейтесь! Смейтесь! Я все слышал, что вы говорили! Вы хотите выбраться отсюда! Вы выберетесь отсюда! А я? Я?.. В крематорий! В огонь! Глаза! И вечное... у-у-у-у!.. У-у-у!..
Аммерс выл, как собака на луну. Он сидел на нарах, прямой, как свеча, и выл. Черный провал его рта был похож на рупор, из которого рвался наружу хриплый вой.
Зульцбахер поднялся.
- Я пошел, - сказал он. - Спрошу насчет священника.
- Где? - спросил Лебенталь.
- Где-нибудь. В канцелярии. Или у часовых...
- Не будь идиотом. Здесь нет священников. Эсэсовцы не любят этого. Тебя засунут в бункер.
- Ну и что?
Лебенталь молча уставился на него.
- Бергер, 509-й, - проговорил он, наконец. - Вы слышали?
Лицо Зульцбахера побелело. Скулы его словно свело судорогой. Он уже никого не видел.
- Это бесполезно, - обратился к нему Бергер. - Такие вещи запрещены. Среди заключенных тоже нет ни одного священника, мы бы наверняка знали. Неужели ты думаешь, что мы бы не позвали его?
- Я пошел, - повторил Зульцбахер.
- Самоубийца! - Лебенталь схватился за голову. - И ради кого? Ради антисемита!
На скулах Зульцбахера вновь заиграли желваки.
- Пусть ради антисемита.
- Сумасшедший! Еще один сумасшедший!
- Пусть сумасшедший. Я пошел.
- Бухер, Бергер, Розен, - сказал 509-й спокойно.
Бухер, который уже стоял с дубинкой за спиной у Зульцбахера, ударил его по голове. Удар получился несильный, но его вполне хватило, чтобы Зульцбахер закачался. Они вцепились в него и повалили его на пол.
- Давай веревки от «овчарки», Агасфер! - скомандовал Бергер.
Они связали Зульцбахера по рукам и ногам и отпустили.
- Если будешь кричать, нам придется сунуть тебе в рот кляп, - сказал 509-й.
- Вы не понимаете меня...
- Мы понимаем. Полежи так, пока у тебя не прояснится в голове. Мы уже и так потеряли много людей...
Они оттащили его в угол и оставили в покое.
- Он еще немного не в себе, - пробормотал Розен, словно извиняясь за него, и поднялся с колен. - Вы должны его понять. Вы же знаете - брат...
Аммерс уже охрип. Вместо воя теперь слышен был лишь шепот:
- Ну где он? Где священник?..
У них уже кончилось терпение.
- Неужели в бараках действительно нет ни одного священника, или дьяка, или какого-нибудь пономаря? - спросил Бухер. - Хоть кого-нибудь? Чтобы он наконец замолчал.
- В семнадцатом было четверо. Одного выпустили, двое уже на том свете, а четвертый - в бункере, - сообщил Лебенталь. - Бройер лупит его каждое утро цепью. Это у него называется «служить мессу».
- Пожалуйста... - шептал Аммерс. - Ради Христа... Позовите...
- Кажется, в секции «Б» один знает латынь, - вспомнил Агасфер. - Я как-то слышал о нем. Может, позвать его?
- А как его фамилия?
- Я точно не знаю. Не то Делльбрюк, не то Хелльбрюк или что-то в этом роде. Староста секции наверняка знает.
509-й встал.
- Там Маанер. Можно его спросить.
Они отправились с Бергером в секцию «Б».
- Это скорее всего Хелльвиг, - сказал им Маанер. - Он знает языки. Правда, немного с приветом. Читает иногда что-то вслух. Он в секции «А».
- Наверное, это он.
Вместе они пошли в соседнюю секцию. Маанер отыскал старосту, высокого тощего мужчину, голова которого имела форму груши. «Груша» лишь пожал плечами. Маанер исчез в черном, стонущем лабиринте коек, рук и ног, громко выкрикивая имя нужного им человека.
Через несколько минут он вернулся обратно. За ним шел какой-то заключенный с недоверчивым взглядом.
- Это он, - сказал Маанер 509-му. - Давайте выйдем отсюда. Здесь ничего не слышно.
509-й объяснил Хелльвигу суть дела.
- Ты знаешь латынь? - спросил он его.
- Да. - Лицо Хелльвига нервно подергивалось. - А вы знаете, что у меня сейчас украдут мою миску?
- Что?
- Здесь крадут. Вчера у меня пропала ложка, пока я сидел в уборной. Я спрятал ее под койкой. А сейчас там осталась моя миска.
- Ну так сходи за ней.
Хелльвиг тут же исчез, не проронив ни звука.
- Он больше не придет, - заявил Маанер.
Они ждали. Смеркалось. По земле поползли, опережая друг друга, огромные тени. Казалось, будто эта темнота, родившись в черном чреве бараков, теперь медленно потекла наружу. Наконец, Хелльвиг вернулся. К груди он прижимал миску.
- Я, правда, не знаю, понимает ли Аммерс что-нибудь в латыни, - сказал 509-й. - Наверняка ничего, кроме «ego te absolvo»[6]. Это он мог запомнить. Если ты ему это скажешь и еще что-нибудь, что тебе придет в голову...
Хелльвиг вышагивал на своих длинных, тонких ногах, как цапля, приседая при каждом шаге.
- Вергилий? - спросил он, не останавливаясь. - Гораций?
- А что-нибудь церковное?
- «Credo in unum deum...»[7]
- Отлично.
- Или «Credo quia absurdum...»[8]
509-й поднял голову и взглянул в его огромные, бессонные глаза.
- Это про нас.
Хелльвиг остановился.
- Ты прекрасно знаешь, что это кощунство. Но я сделаю это. Хотя я ему совсем не нужен. Бывает покаяние и отпущение грехов без исповеди.
- Может, ему обязательно кто-нибудь нужен, чтобы покаяться.
- Я делаю это только из сострадания к нему. А они тем временем украдут мою порцию супа.
- Маанер покараулит твой суп. Только дай мне твою миску, - сказал 509-й. - Я подержу ее, пока ты не выйдешь из барака.
- Зачем?
- Может, ему будет труднее поверить тебе, если ты придешь с миской.
- Хорошо.
Они вошли в барак. Внутри уже было темно даже перед самой дверью. Аммерс все еще причитал шепотом.
- Сюда, - сказал 509-й - Аммерс, мы нашли священника.
Аммерс затих.
- Правда? - спросил он вдруг неожиданно внятно. - Он здесь?
Хелльвиг склонился над ним.
- Благословен будь Иисус Христос!
- Во веки веков. Амен... - прошептал Аммерс изумленно-растерянно, словно ребенок.
Они чуть слышно забормотали друг с другом. 509-й сел на землю, прислонившись спиной к стене барака. Нагретая солнцем, она еще не успела остыть. Подошел Бухер и устроился рядом с ним.
- Странно, - произнес он через некоторое время. - Иногда умирают сотни, и ты ничего не чувствуешь. А тут - один-единственный, которого даже толком не знаешь, а такое чувство, будто умирают тысячи.
509-й кивнул.
- Наше воображение не умеет считать. И цифры не действуют на чувство - оно не становится от них сильнее. Оно умеет считать лишь до одного. Но и одного достаточно, если действительно чувствуешь.
Из барака вышел Хелльвиг. На мгновение, пока он, согнувшись, переступал через порог, им показалось, будто на плечах у него, как черная овца за спиной пастуха, лежит смрадная темень, которую он решил выстирать в чистом воздухе весеннего вечера. Потом он выпрямился и снова превратился в заключенного.
- Это было кощунством? - спросил его 509-й.
- Нет. Я не совершил никаких обрядовых действий. Я просто ассистировал ему во время покаяния.
- Мы бы рады были тебе что-нибудь дать - сигарету или кусок хлеба, - сказал 509-й, возвращая Хелльвигу миску. - Но у нас и у самих ничего нет. Все, что мы тебе можем предложить - это баланда Аммерса, если он умрет до ужина. Мы бы получили его порцию.
- Мне ничего от вас не надо. Я ничего не хочу. Было бы свинством брать что-нибудь за это.
509-й только теперь заметил у него на глазах слезы. От изумления он даже забыл ответить ему.
- Он успокоился? - спросил он, опомнившись.
- Да. Сегодня в обед он украл кусок хлеба, который принадлежал вам. Он просил меня сказать вам это.
- Я это знаю.
- Он хотел бы, чтобы вы пришли к нему. Он хочет у всех вас просить прощения.
- Ради Христа!.. Это еще зачем?
- Он так хочет. Особенно он просил того, которого зовут Лебенталь.
- Ты слышишь, Лео? - сказал 509-й.
- Он просто торопится обстряпать свою сделку с Богом. Поэтому... - непримиримо заявил Лебенталь.
- Не думаю. - Хелльвиг сунул свою миску под мышку. - Странно, я действительно когда-то хотел стать священником, - признался он вдруг. - А потом вдруг удрал. Не понимаю - почему? Если бы можно было вернуть то время! - Он окинул сидящих ветеранов своим странным взглядом. - Когда веришь во что-то, страдания уже не так страшны.
- Да. Но верить можно не только в Бога. На свете так много вещей, в которые можно верить.
- Безусловно, - согласился Хелльвиг вдруг с такой ошеломляющей любезностью, как будто они вели изысканную светскую беседу в элегантном салоне. Он слегка наклонил голову, как бы прислушиваясь к чему-то. - Это было нечто вроде неотложной исповеди, без формальностей, - сказал он затем. - Неотложные крестины, в случае угрозы для жизни новорожденного, - дело давно привычное. Исповедь... - Лицо его передернулось. - Вопрос для теологов... Всего доброго, господа!
Он зашагал на своих ходулях, как огромный паук, в сторону секции «А». Ветераны обескураженно смотрели ему вслед. Особенно поразила их последняя фраза Хелльвига. Ничего подобного они не слышали с тех пор, как попали в лагерь.
- Иди к Аммерсу, Лео, - первым нарушил молчание Бергер.
Лебенталь заколебался.
- Иди! - повторил Бергер. - Иначе он опять раскричится. А мы пока развяжем Зульцбахера.

Сумерки сгустились до светлой темноты. Из города доносились удары колокола. В бороздах вспаханного поля пролегли густые синие и фиолетовые тени.
Они сидели, сбившись в кучку, перед бараком. Аммерс все еще умирал на своих нарах. Зульцбахер пришел в себя. Он пристыженно сидел рядом с Розеном.
Лебенталь вдруг выпрямился.
- Что это там такое? - Он уставился сквозь колючую проволоку на пахоту. Там что-то металось из стороны в сторону, замирало на секунду, и неслось дальше.
- Заяц! - догадался Карел, подросток из Чехословакии.
- Ерунда! Откуда ты можешь знать зайцев?
- У нас дома были зайцы. Я их видел, когда был молодой. Я имею в виду, когда я был на свободе. - Юность Карела, по его собственному мнению, кончилась в лагере. Когда его родители умерли в газовой камере.
- И вправду заяц. - Бухер прищурил глаза. - Или кролик. Нет, для кролика слишком большой.
- Боже праведный! - простонал Лебенталь. - Живой заяц!
Теперь они уже все видели его. Он присел на задние лапы, навострив длинные уши, посидел так несколько секунд и поскакал дальше.
- Хоть бы завернул сюда! - Челюсть Лебенталя затряслась. Он вспомнил о фальшивом «зайце» Бетке, о сбитой на дороге таксе, за которую он отдал золотой зуб Ломана. - Мы могли бы его обменять. Мы бы не стали его есть сами. За него можно было бы получить в два, нет - в два с половиной раза больше требухи.
- Нет, мы бы не стали его менять. Мы бы съели его сами, - заявил Майерхоф.
- Да? А кто бы его зажарил? Или ты собрался его есть сырым? - решительно возразил ему Лебенталь. - Если отдать его кому-нибудь жарить, то больше его уже никогда не увидишь. Даже смешно - три недели не вылезать из барака, а потом еще учить других!
Майерхоф был достопримечательностью барака 22. Он три недели пролежал с воспалением легких и дизентерией, готовясь к смерти. Он так ослаб, что даже не мог говорить. Бергер махнул на него рукой. И вдруг он всего за несколько дней выздоровел. Он поистине восстал из мертвых. Агасфер назвал его за это Лазарем. Сегодня он в первый раз выполз из барака. Бергер запретил ему это делать. Но он все-таки выполз. На нем было пальто Лебенталя, свитер покойного Бухсбаума и гусарская венгерка, которую кому-то выдали вместо куртки. Намотанный на шею простреленный стихарь, доставшийся Розену в качестве нижнего белья, заменил Майерхофу шарф. Все ветераны принимали участие в подготовке его первой вылазки. Они расценивали его исцеление как общую победу.
- Если он забежит сюда, то обязательно коснется проволоки. Тогда его и жарить не надо - сам зажарится... - с надеждой в голосе произнес Майерхоф. - Можно было бы его подтащить какой-нибудь сухой палкой.
Они следили за зверьком, позабыв все на свете. А он скакал себе по бороздам, время от времени замирая на месте и прислушиваясь.
- Эсэсовцы подстрелят его для себя, - сказал Бергер.
- В него не так-то просто попасть, в такую темень, - возразил 509-й. - Эсэсовцы больше привыкли попадать в затылок с двух метров.
- Заяц... - медленно проговорил Агасфер. - Какой же у него, интересно, вкус?
- У него вкус зайчатины, - ответил ему Лебенталь. - Вкуснее всего спинка. Надо только ее нашпиговать кусочками сала. Чтобы она была сочной. И все это - с молочным соусом! Так ее едят гои[9].
- А еще лучше - с картофельным пюре, - уточнил Майерхоф.
- Какое еще картофельное пюре? Пюре из каштанов с ежевикой!
- Картофельное пюре лучше! «Каштаны»!.. Это для итальянцев!
Лебенталь сердито уставился на Майерхофа.
- Послушай...
- Что нам заяц? - перебил его Агасфер. - Я считаю: гусь лучше всяких зайцев. Хороший гусь, начиненный...
- Яблоками...
- Заткнитесь! - не выдержал кто-то сзади. - Вы что, спятили? Это же невыносимо!
Подавшись вперед, они неотрывно следили за зайцем, впившись в него своими глубоко запрятанными в иссохшихся черепах глазами. В каких-нибудь ста метрах от них скакало по полю сказочное лакомство, пушистый комок, весом в несколько фунтов. Несколько фунтов мяса, которое могло бы стать спасением для некоторых из них. Майерхоф ощущал это всеми своими костями и кишками: для него маленький зверек мог бы стать гарантией того, что после болезни не наступит осложнение.
- Черт с ним, пусть будет с каштанами, - проскрежетал он. Во рту у него вдруг стало сухо и пыльно, как в безводной пустыне.
Заяц опять остановился и принюхался. В этот момент его заметил один из дремлющих на вышках часовых.
- Эдгар! Смотри! Косой! - вскричал он. - Лупи!
Протрещало несколько выстрелов. Вокруг зайца взметнулись вверх фонтанчики земли, и он длинными прыжками понесся прочь.
- Вот видишь, - сказал 509-й. - По заключенным, с малого расстояния, у них получается лучше.
Лебенталь тяжело вздохнул, глядя вслед зайцу.
- Как вы думаете, дадут нам сегодня хлеб или нет? - спросил спустя некоторое время Майерхоф.

- Умер?
- Да. Слава Богу. Он еще хотел, чтобы мы убрали от него новенького. С температурой. Боялся, как бы тот его не заразил. А получилось наоборот - он сам заразил новенького. Под конец он опять ныл и ругался. Забыл и про священника, и про исповедь!
509-й кивнул.
- Да, сейчас умирать никому неохота. Раньше было легче. А теперь - тяжело. Перед самым концом.
Бергер подсел к 509-му. Это было после ужина. На Малый лагерь выдали только баланду. Каждому по кружке. Без хлеба.
- Что от тебя нужно было Хандке?
- Он принес мне чистый лист бумаги и авторучку. Хочет, чтобы я переписал на него мои деньги в Швейцарии. Но не половину, а все. Все пять тысяч франков.
- А дальше?
- За это он обещал оставить меня в покое. Намекал даже на покровительство или что-то в этом роде.
- Пока не получил твою подпись...
- У меня еще есть время до завтрашнего вечера. Это уже кое-что. Не так уж часто нам давали такие отсрочки.
- Этого недостаточно, 509-й. Надо придумать что-нибудь другое.
509-й поднял плечи.
- Может, он и вправду оставит меня в покое, - будет думать, что я ему еще пригожусь для получения денег?..
- Может быть. А может, и наоборот - захочет поскорее избавиться от тебя, чтобы ты не опротестовал бумагу.
- Я не смогу опротестовать ее, как только она окажется у него в руках.
- Он этого не знает. А ты, может, и в самом деле сможешь это сделать. Тебя ведь вынудили подписать бумагу.
509-й ответил не сразу.
- Эфраим, - сказал он спокойно, выдержав паузу. - Мне это ни к чему. У меня нет денег в Швейцарии.
- Как нет?
- У меня нет ни единого франка в Швейцарии.
Бергер несколько секунд молча смотрел на 509-го.
- Ты все это выдумал?
- Да.
Бергер провел тыльной стороной ладони по своим воспаленным глазам. Плечи его тряслись.
- Ты что? - удивился 509-й. - Плачешь, что ли?
- Нет, я смеюсь. Хочешь верь, хочешь нет, но я смеюсь.
- Смейся на здоровье. Мы здесь все эти годы чертовски мало смеялись.
- Я смеюсь, потому что представил себе лицо Хандке в Цюрихе. Как ты только до этого додумался, 509-й?
- Не знаю. Можно еще и не до того додуматься, если перед тобой вопрос жизни или смерти. Главное - что он это проглотил. И пока не кончится война, он ничего не сможет выяснить. Ему не остается ничего другого, как верить.
- Правильно. - Лицо Бергера снова стало серьезным. - Поэтому с ним надо быть очень осторожным. Он может опять взбеситься и выкинуть какой-нибудь неожиданный номер. Мы должны что-нибудь придумать. Лучше всего тебе умереть.
- Умереть? Как? У нас же нет лазарета. Как мы это провернем? Здесь, так сказать, последняя инстанция.
- Предпоследняя. Ты забыл о крематории.
509-й удивленно вскинул брови. Заглянув в озабоченное лицо Бергера с его вечно воспаленными глазами, глубоко запрятанными в узеньком черепе, он почувствовал, как внутри у него всколыхнулась какая-то теплая волна.
- Ты думаешь, это возможно?
- Можно попытаться.
509-й не стал спрашивать Бергера, как тот собирается это делать.
- Мы еще поговорим об этом, - сказал он просто. - А пока время есть. Сегодня я перепишу на Хандке только две с половиной тысячи франков. Он, конечно, возьмет бумагу и будет требовать остальные. Значит, я выиграю еще пару дней. А кроме того, у меня остались двадцать марок Розена.
- А когда и от них ничего не останется?
- До этого еще много чего может произойти. Нужно всегда думать о ближайшей опасности. О сегодняшней. А завтра - о завтрашней. Все по порядку. Иначе рехнуться можно.
509-й повертел в руках лист бумаги и авторучку. Ручка тускло поблескивала в темноте.
- Странно, - произнес он задумчиво. - Как долго я не держал этого в руках. Бумага и перо. Когда-то они кормили меня. Смогу ли я еще когда-нибудь вернуться к этому?..