Часть 37
— Господи, Билл! Да что же это делается?! Неужели нашу девочку отправят в тюрьму? Да как же это?!
— Все образуется, дорогая. Вот увидишь.
Он не рассказывал ей о своем разговоре с Верноном Наккеем, чтобы не обнадеживать раньше времени, но у самого надежда теплилась.
Изабель в одиночестве сидела под палисандровым деревом. Ее тоска по Люси по-прежнему была глубока: непреходящая боль, у которой нет очага. Скинув бремя лжи, она лишила себя возможности черпать силы в грезах. Страдание на лице матери, боль в глазах отца, плачущая Люси, Том в наручниках — эти образы не давали ей покоя и не оставляли ни на минуту. Она старалась представить себе, каково это — оказаться в тюрьме. Силы окончательно ее покидали. В ней больше не было желания сопротивляться. Ее жизнь разбилась на мелкие осколки, которые уже никогда не удастся собрать воедино. От осознания чудовищности происходящего мысли лишались всякой опоры и беспорядочно устремлялись вниз, в глубокий черный колодец, где был только стыд, страх и чувство безвозвратной утраты.
Септимус с внучкой стояли на берегу реки и вместе разглядывали лодки.
— Я скажу тебе, кто был настоящим моряком: моя Ханна! Когда была маленькой. Ей вообще удавалось все, за что бы она ни бралась. И такая непоседа! С ней все время надо было держать ухо востро. — Он взъерошил ей волосы. — Совсем как с тобой, моя маленькая Грейс.
— Нет, я Люси! — возразила она.
— Но при рождении тебе дали имя Грейс.
— А я хочу быть Люси!
Он внимательно посмотрел на нее.
— Вот что я придумал. Давай с тобой заключим сделку. Чтобы все было по-честному и никто не обиделся. Я буду звать тебя Люси-Грейс. По рукам?
Почувствовав, как на лицо упала тень, Ханна проснулась. Она лежала на траве и, открыв глаза, увидела рядом Грейс, которая пристально ее разглядывала.
— Я же сказал, что она от этого проснется! — засмеялся Септимус, и Грейс тоже невольно улыбнулась.
Грейс начала подниматься, но Септимус ее остановил:
— Не вставай. А теперь, принцесса, может, присядешь на травку и расскажешь Ханне про лодки? Сколько ты видела?
Девочка задумалась.
— Ну же, сколько ты их насчитала по пальцам?
— Шесть, — ответила она и, подняв обе руки, показала пять пальцев на одной и три на другой, а потом загнула два лишних.
— Пойду поищу на кухне что-нибудь вкусненькое, а ты останься и расскажи о жадной чайке, которую ты видела, с большой рыбой в клюве.
Грейс опустилась на траву в нескольких футах от Ханны. Ее светлые волосы развевались на ветру. Вообще-то Ханна собиралась рассказать отцу о визите сержанта Наккея и спросить совета. Но сейчас, впервые за все время, Грейс была готова что-то рассказать и поиграть, и Ханна просто не могла упустить такой момент. Она по привычке сравнила сидевшую перед ней девочку с той утраченной малюткой, воспоминания о которой хранила так бережно, надеясь найти в них сходство. И тут в ее голове прозвучали слова: «У нас всегда есть выбор».
— Давай сплетем венок из ромашек?
— А что такое совок из ромашек?
— Венок! — поправила с улыбкой Ханна. — Мы сделаем тебе настоящую корону! — И она начала срывать росшие вокруг ромашки.
Она показала Грейс, как на стебелек ромашки положить накрест второй и обхватить им первый, и смотрела, как дочка орудует своими маленькими пальчиками. Они не были похожи на пальчики той малютки, которую она помнила. Перед ней сидела маленькая девочка, и ей предстояло узнать ее заново. Как и Грейс предстояло узнать ее саму.
«У нас всегда есть выбор». И вдруг она ощутила необыкновенную легкость, как будто с души свалился огромный камень.
Глава 36
Когда солнце опустилось почти к самому горизонту, Том, ждавший на пристани Партагеза, увидел медленно приближавшуюся Ханну. За шесть месяцев, что он ее не видел, она изменилась — ее лицо чуть округлилось и стало спокойнее.
— Что вы хотели? — спросила она ровным голосом.
— Я хотел попросить прощения. И поблагодарить. За все, что вы сделали.
— Мне не нужна ваша благодарность, — ответила она.
— Если бы не вы, приговор для меня был бы совсем не три месяца тюрьмы в Банбери. — Конец фразы Том произнес с трудом, чувствуя стыд. — А условный приговор Изабель — целиком ваша заслуга. Так мне сказал адвокат.
Ханна перевела взгляд на горизонт.
— Если бы ее отправили в тюрьму, это ничего бы не исправило. Как и ваше там пребывание на протяжении многих лет. Что сделано, то сделано.
— И все равно, для вас это было не простым решением.
— Когда мы встретились впервые, вы пришли мне на помощь. Вы меня совершенно не знали и не обязаны были вступаться. Полагаю, что это кое-что значит. И я знаю, что если бы вы не нашли мою дочь, она бы погибла. Я старалась об этом не забывать. — Ханна помолчала. — Я не могу вас простить. Никого из вас. Вся эта ложь... Но я не хочу позволять прошлому отравлять настоящее. Ведь то, что произошло с Фрэнком, случилось как раз из-за этого. — Задумавшись, она рассеянно покрутила обручальное кольцо. — Самое удивительное, что Фрэнк наверняка бы первым простил вас. И первым выступил бы в вашу защиту. В защиту людей, которые совершают ошибки. Только этим я могла почтить его память: поступить так, как поступил бы он. — Она посмотрела Тому в глаза. — Я любила его.
Они молча стояли, глядя на воду. Наконец Том прервал молчание:
— Годы, которые вы провели без Люси, — мы никогда не сможем их вернуть. Она чудесная маленькая девочка. — Увидев, как изменилось лицо Ханны, он поспешил добавить: — Мы никогда не станем искать встреч с ней. Я обещаю. — Следующие слова дались ему с огромным трудом: — Я понимаю, что не имею никакого права просить. Но если когда-нибудь, может, когда она вырастет и станет взрослой, она вспомнит о нас и спросит, скажите ей, что мы ее любили. Хотя и не имели никакого права.
Ханна стояла, будто взвешивая, стоит ли сказать.
— Она родилась восемнадцатого февраля. Вы этого не знали, верно?
— Нет, — тихо ответил Том.
— И когда она родилась, ее шея была дважды опутана пуповиной. А Фрэнк... Фрэнк пел ей колыбельные. Видите? Есть вещи, которые я о ней знаю, а вы нет.
Том молча кивнул.
— Я осуждаю вас. И осуждаю вашу жену. Да и как иначе? — Она посмотрела ему в глаза. — Я так боялась, что моя дочь никогда меня не полюбит!
— Дети созданы для того, чтобы любить.
Ханна посмотрела на ялик, бившийся о пристань, и нахмурилась от новой мысли.
— Здесь все молчат и никто не вспоминает, почему Фрэнк и Грейс вообще оказались в той лодке. Никто даже не извинился. Ни единая душа! Даже отец не любит об этом говорить. Вы хотя бы попросили прощения. И заплатили за то, что с ним сделали.
Помолчав, она спросила:
— Где вы сейчас живете?
— В Албани. Ральф Эддикотт помог мне найти работу в порту, когда я вышел из тюрьмы три месяца назад. Так что я могу быть рядом с женой. Врачи говорят, что ей нужен полный покой. Пока ей лучше находиться в частной лечебнице, где есть соответствующий уход. — Том откашлялся. — Наверное, не стоит вас больше задерживать. Надеюсь, что жизнь сложится счастливо и для вас, и для Лу... для Грейс.
— Всего хорошего, — попрощалась Ханна и направилась по пристани обратно в город.
Когда Ханна приблизилась к особняку отца, чтобы забрать дочь, заходящее солнце уже окрасило листву эвкалиптов золотом.
— Сорока-сорока, где была? Далеко... — говорил Септимус на веранде, играя с внучкой, которая устроилась у него на коленях. — Посмотри-ка, Люси-Грейс, кто это там идет?
— Мама! А куда ты ходила?
Ханна не переставала удивляться, как похожа Грейс на Фрэнка: та же улыбка, те же глаза, такие же волосы.
— Может, когда-нибудь я тебе и расскажу, малышка, — ответила она и поцеловала ее. — Ну что, пойдем домой?
— А можно мы придем к дедушке завтра?
Септимус засмеялся:
— Ты можешь приходить к дедушке когда захочешь, принцесса. В любой день!
Доктор Самптон оказался прав: время оказалось лучшим лекарством и постепенно малышка начала привыкать к ее новому, а точнее, старому дому.
Ханна подняла дочку на руки. Старик улыбнулся:
— Вот и хорошо, малышка, вот и славно!
— Пойдем, милая, нам пора.
— Я хочу идти сама.
Ханна опустила ее на землю, и девочка, взяв ее за руку, зашагала рядом по дорожке. Ханна старалась идти медленнее, чтобы Люси-Грейс не отставала.
— Смотри, видишь кукабарру? Как будто она улыбается, правда?
Девочка не обратила на птицу никакого внимания, пока та вдруг не разразилась громким криком, будто захлебывалась от смеха. Остановившись в изумлении, малышка принялась разглядывать птицу, которую никогда не видела так близко. Снова раздался громкий хохот.
— Она смеется. Наверное, ты ей понравилась, — сказала Ханна. — А может, предвещает дождь. Кукабарры всегда хохочут перед дождем. А ты можешь повторить? Вот так? — И она очень похоже сымитировала крик птицы, чему ее научила мать много лет назад. — Давай, попробуй!
У девочки ничего не вышло.
— Я буду чайкой! — заявила она и издала пронзительный крик, практически неотличимый от тех, что издают эти птицы, которых она знала лучше всего. — Теперь ты попробуй!
После нескольких неудачных попыток Ханна со смехом признала свое поражение.
— Ты должна обязательно научить меня, родная, — сказала она, и они продолжили путь.
На пристани Том вспоминал свой первый день в Партагезе. И последний. И как в период между ними Фицджеральду и Наккею удалось переквалифицировать предъявленные Спрэггом обвинения на менее тяжкие, а то и вовсе их снять. Адвокат убедительно доказал несостоятельность обвинения в похищении ребенка, что повлекло за собой снятие и других связанных с этим обвинений. Признание Томом своей вины в административных нарушениях могло повлечь за собой суровый приговор даже на суде в Партагезе, не говоря уже об Албани, не выступи в защиту обвиняемых Ханна, настаивавшая на снисхождении. Да и тюремный режим в Банбери был намного мягче, чем во Фримантле или Албани.
Наблюдая, как опускавшееся солнце растворялось в водной глади, Том ощущал, как глубоко в его жизнь вошел Янус. Он ловил себя на мысли, что до сих пор с наступлением вечера невольно готовился подняться по сотням ступенек и зажечь маяк. А вместо этого сидел на причале и провожал взглядом чаек, паривших над морской зыбью.
Он думал о мире, который продолжал жить своей обычной жизнью, даже не заметив его отсутствия. Люси, наверное, уже уложили спать. Он представлял ее личико, такое беззащитное во сне. Интересно, как она теперь выглядела? Снились ли ей сны о Янусе? Скучала ли по маяку? Он думал и об Изабель, о том, как она лежала на узкой железной кровати и оплакивала свою дочь и прежнюю жизнь.
Время исцелит ее. Он обещал ей. Обещал себе. Она обязательно поправится.
Поезд до Албани отходил через час. Он дождется, когда стемнеет, и пройдет на станцию через город.
Через несколько недель Том с Изабель сидели на чугунной скамье в саду частной лечебницы. Розовые циннии уже отцвели, и теперь их цветы подернул коричневый налет, похожий на ржавчину. По листьям астр ползали улитки, а лепестки сорвал и унес куда-то вдаль южный ветер.
— Я рада, что ты не такой худой, как был, Том. Когда я тебя тогда увидела, ты выглядел просто ужасно! Как ты? — В голосе Изабель звучало участие и какая-то обреченность.
— Не волнуйся за меня. Сейчас нам надо подумать о тебе. — Он увидел, как на скамейку сел сверчок и принялся стрекотать. — Врачи говорят, что тебя можно забрать, как только ты захочешь, Изз.
Она опустила голову и намотала на палец прядь волос за ухом.
— Нельзя вернуться в прошлое. Нельзя изменить то, что сделано, через что мы оба прошли, — сказала она.
Том не сводил с нее пристального взгляда, но она отвела глаза и прошептала:
— И к тому же разве что-то осталось?
— Осталось от чего?
— От всего. От... нашей жизни.
— В Маячную службу мы вернуться не можем, если ты об этом.
Изабель вздохнула:
— Я не об этом, Том. — Притянув к себе ветку жимолости со стены, она принялась ее разглядывать. Потом сорвала цветок и стала выдергивать лепестки, которые падали на юбку, превращая ее в разноцветное мозаичное панно. — Потерять Люси — это все равно что лишиться части тела. Как после ампутации. Даже не знаю, как выразить словами...
— Слова тут не важны. — Он хотел взять ее за руку, но она отстранилась.
— Скажи мне, что чувствуешь то же самое.
— Разве от этого тебе станет легче, Изз?
Она собрала лепестки в аккуратную кучку.
— Ты не понимаешь, о чем я говорю, так ведь?
Он нахмурился, подбирая слова, и она перевела взгляд на огромное кучевое облако, надвигавшееся на солнце.
— Знаешь, до тебя очень трудно достучаться. Живя с тобой, я иногда чувствовала себя такой одинокой.
Помолчав, он спросил:
— Что ты хочешь от меня услышать, Иззи?
— Я хотела, чтобы мы были счастливы. Мы все. Люси удалось преодолеть тот барьер, которым ты оградил свой внутренний мир. Ты начал оттаивать, и это было так замечательно! — После долгой паузы выражение лица ее вдруг изменилось от горьких воспоминаний. — Все это время я понятия не имела, что ты сделал! И каждый раз, когда ты ко мне прикасался, каждый раз, когда... У меня и в мыслях не было, что ты что-то скрываешь!