Дочь

Дорсет, 2010

Тринадцать месяцев спустя

Канун Рождества. Утро. Из комнаты Эда и Софи доносился слабый шум, возня, затем приглушенный смех, и снова тишина. В первые недели нашего с Тэдом брака, когда мы были молоды, близость по утрам казалась легкой и необыкновенно приятной. Боже, как давно это было!

Я тороплюсь вниз, не желая ничего вспоминать. Берти спит, свернувшись в своей корзинке. Вдруг испугавшись, я опускаю руки, чтобы проверить, исходит ли от его тела тепло. Осторожно, чтобы не разбудить, а то он наделает шума. В Бристоле, в той прежней жизни, я прикрепляла к его ошейнику поводок и выводила гулять. Бежала трусцой, а он рядом.

За ночь снега прибавилось. Ветви деревьев изящно украшены белым. Опершись локтем о подоконник, я смотрю в заснеженный сад и опять вижу Наоми.

Нет, деточка, подожди до Рождества. Будь умницей, иди спать.

Я одергиваю себя. Сейчас нельзя этому поддаваться. У меня гости.

На столе небольшой пакет. Живописная обертка с деревьями и звездами. На коричневой наклейке надпись: «Дженни от Софи».

Я разворачиваю пакет. Внутри художественные угольные карандаши, завернутые в тонкую папиросную бумагу, перевязанные красной шерстяной нитью. Симпатичный подарок, тщательно продуманный. Затем я поворачиваюсь к стене, где стоят картины в рамках – руки Дэна и Мэри. Беру их и тихо выхожу из коттеджа.

На двери дома Мэри висит рождественский венок из ветвей остролиста. Она быстро отзывается на мой стук. Облегченно вздыхает:

– Думала, они уже приехали, а у меня еще не все готово. – Она ставит на плиту чайник. Смущенно берет у меня подарки, сует под елку. Ей нравится дарить самой.

Мы пьем чай за кухонным столом. Мэри гладит сидящую на коленях кошку.

– В вашем окне не видно елочных огней. Почему?

– Закрутилась и забыла поставить елку, – отвечаю я. – Теперь уже поздно.

Мэри удивленно вскидывает брови:

– А как же дети без елки?

– Мэри, они уже взрослые.

– Ничего. Скоро Дэн приедет, он поставит вам елку.

Я не возражаю. Пусть будет так.

Мы целуемся, и я ухожу.

Эд и Софи на кухне, завтракают.

– Софи, спасибо за подарок, – говорю я. – Карандаши чудесные.

Она улыбается, моя благодарность ей приятна.

– Их изготовил мой товарищ. Он получает древесный уголь особым способом. Процесс занимает два дня. Древесину ему присылают из Сомерсета. Какая-то редкая ива.

– Именно такой уголь мне и нужен, – отзываюсь я. – Он по-настоящему черный и оставляет на бумаге ровный след.

Я открываю горячую воду и начинаю мыть посуду. Эд передает мне пустую кружку из-под кофе. Смотрит не улыбаясь.

– Так что, мама, живопись для тебя по-прежнему самое важное в жизни?

Я поворачиваюсь. Вопрос меня настораживает. Эд продолжает, глядя на Софи.

– Когда мама рисовала, никому не было позволено ее беспокоить.

Я вижу, что он не шутит.

– Ну и что из того?

– А то, – Эд наклонятся к столу, крепко стискивая ладони, – что так было всегда. И на работе тоже запрещено было тебя беспокоить. На звонки ты не отвечала. Мы приходили из школы, а тебя нет, – он снова поворачивается к девушке, как будто сообщая ей новость: – И нормальной еды в доме, конечно, никогда не было.

Что с ним? Зачем он это затеял?

– Да, мне иногда удавалось порисовать, – говорю я, словно оправдываясь, – но обычно, когда никого не было дома.

– Это ты всегда отсутствовала, – громко восклицает Эд. – И даже, когда я болел, оставляла у кровати таблетки и сваливала на свою работу.

– Я давала тебе выспаться.

– Ну а эта история с коттеджем? Сказала, что он у нас есть, но запретила туда ездить с друзьями.

– Не хотела, чтобы там устраивали сборища.

– Ты при любой возможности спешила запереться в своей «студии», – продолжает он. – Мы чувствовали себя брошенными.

Поднимаясь наверх немного порисовать, я не думала, что бросаю детей. Что за глупые выдумки?

– Эд, живопись никогда не была для меня чем-то особенно важным.

Софи переводит взгляд с меня на Эда и обратно. Проводит ладонью по своим рыжим волосам, вертит в руке рождественскую открытку, которую я дала ей вместе с подарком.

– Именно так и было, – произносит Эд, глядя на меня в упор. – И ты всеми нами управляла.

Боже, что с ним случилось? Вчера вечером он был совсем другим.

– Что значит управляла?

– А то, что распоряжалась всем, заведовала. Установила нам правила. Миллион правил. – Он тяжело дышит, глаза горят злостью.

– Не понимаю, что на тебя нашло. Сейчас, перед Рождеством.

– Ничего на меня не нашло. Я много думал об этом, и вот, когда попал сюда, все вспомнилось.

– Я не знала...

Я тянусь, чтобы коснуться его рукава, но он отдергивает руку.

– Откуда тебе было знать? Ты же со мной не разговаривала. Наверное, воображала, что я такой же, как Тео. Маменькин сынок, – он смеется. – Думала, что, раз близнецы, значит, одинаковые.

– Ничего подобного. Я знала, что вы совершенно разные.

– Ты понятия не имела, чем я живу, – выпаливает Эд и говорит дальше, не останавливаясь. – Так же, как Наоми. Неудивительно, что ее сейчас здесь нет. – Он резко замолкает, видимо сообразив, что зашел слишком далеко. Делает слабое движение ко мне, затем поворачивается к Софи и тянет ее за руку.

– Пойдем погуляем.

Она встает и идет вместе с ним к двери. Эд останавливается и бросает на меня короткий печальный взгляд.

Я по-прежнему стою над раковиной, где мыла посуду. Покрытые моющей жидкостью руки высохли. Я опускаю их в горячую воду, смотрю на собирающиеся вокруг пальцев пузырьки в тех местах, где надеты кольца. В голове мелькает мысль: зачем я их ношу? Вокруг тишина, но в ней продолжают висеть его слова. Наконец я вспоминаю, что нужно кое-что купить в магазине в соседней деревне Модбери, и вытираю руки. Пробую снять кольца, но пальцы в воде отекли, и приходится их оставить.

Я сажаю Берти в машину и медленно еду, ни о чем не думая. Снег идет и идет. Холмы уже все белые.

В магазине всего несколько покупателей. Овощи и фрукты на прилавке выглядят, как на картине какого-нибудь голландца шестнадцатого века. На крюках висят связки фазанов со свернутыми шеями. Из клювов по капелькам вытекает кровь. Оперение самцов яркое, у самок светло-коричневое. В деревянных лотках – темно-зеленая брюссельская капуста, небольшие кремовые картофелины, блестящие клементины. У стены стоят мешки с финиками. Я беру по пакету того, другого, почти всего. А также яйца, бекон и замороженный рождественский пирог. Загружаю все в машину. На обратном пути останавливаюсь у моря. Выхожу, вдыхая холодный соленый воздух.

Тишину в моей голове начинают нарушать слова, брошенные в меня Эдом. Значит, я установила для них миллион правил. Вот как, оказывается, все это выглядело. Как будто ему не известно, что правила создают для обеспечения безопасности. Мы с Берти не ступаем на гальку, идем чуть дальше по заснеженной лужайке. Оставляем на тонком слое смерзшегося снега заметные следы. Кое-где проглядывает вялая желтая трава.

В отдалении, у самой кромки белого пенистого прибоя, девочка играет с собакой. Светловолосая. Рядом, ссутулившись, стоит мужчина в черном пальто. Я на секунду останавливаюсь, чтобы проследить за ее движениями, и иду дальше. Она бегает, вихляя ногами. Не то что Наоми. Ее бег был настоящий, спортивный.

Так что надо было сделать, чтобы она по-прежнему была с нами? Установить больше правил или меньше? Если бы их было больше, то она бы чувствовала себя в большей безопасности, а если бы меньше, тогда бы ей не пришлось их нарушать. Но правила правилами, а я все же мало бывала с ними. Тут Эд прав. Но, с другой стороны, Наоми до исчезновения несколько недель со мной почти не разговаривала. И разве было бы иначе, если бы я безвылазно сидела дома? Возможно, и так, потому что тогда я бы внимательнее в нее вглядывалась и заметила бы изменения в самом начале. Я уверяла Тэда, что детям мое присутствие совсем не нужно. Выходит, я кривила душой, чтобы жить так, как мне хотелось?

Снег пошел гуще, нам с Берти трудно различать дорогу. Занятая с утра до вечера школьница не может пить вино, – говорила я себе и верила ее объяснениям. Верила настолько, что не видела настоящую Наоми, вполне созревшую девушку, которая ярко красилась, носила тонкие прозрачные трусики, курила, выпивала и занималась сексом. Снег ударяет мне в лицо, я плотнее запахиваю куртку. И Эда я тоже не видела. Не отвечала на его звонки в своем врачебном кабинете. А следовало. Кейт вспоминала, что наша мама не знала, чем мы занимаемся. А ведь я была еще хуже. Кое-что видела, но предпочитала не замечать.

Когда мы подходим к дому, небо уже сильно потемнело. Я вношу тяжелые пакеты в прихожую и вижу елку, украшенную серебристыми гирляндами. Она стоит в кувшине, укрепленная принесенной с берега галькой. Рядом на подоконнике свечи в небольших стеклянных подсвечниках. Наверное, все это привезла с собой Софи.

На кухонном столе записка: «Некто по имени Дэн принес елку. Софи ее украсила. Мы пошли в паб. Э. и С.»

Я стою, наслаждаясь ароматом свежей хвои, и вижу в окне проезжающий небольшой автомобиль. Он неожиданно сворачивает с заснеженной дороги к коттеджу. Через несколько секунд входная дверь распахивается, и на пороге возникает Тео. Загорелый. Мне кажется, он стал выше и раздался в плечах. У меня на глазах слезы. Он наклоняется, крепко меня обнимает. От него теперь пахнет иначе. Чем-то острым и дорогим. От прилива теплоты рана, нанесенная Эдом, начинает зарубцовываться. Тео оборачивается:

– Мама, это Сэм.

Рядом стоит сухопарый молодой человек, на несколько лет старше Тео и выше ростом. Он не такой, как на фотографии, может быть потому, что сейчас с бородой. Карие глаза за стеклами массивных очков внимательные и умные.

– Здравствуйте, Сэм.

Он протягивает мне букет цветов с изящным небольшим поклоном. Затем мы обнимаемся, и я целую его в обе щеки.

Тео весело рассказывает о том, как прошла поездка, о своей недавней выставке. Радуется, что снова здесь, в коттедже. У него уже появился небольшой американский акцент.

Наконец я спохватываюсь:

– Вы, наверное, голодные?

– Вообще-то нет, – отвечает Тео после небольшого молчания и обнимает меня: – Не обижайся, мама. Мы поели в «Бич-Хат».

– Но это же рядом с домом.

– Мы не хотели вас беспокоить, – вставляет Сэм.

Он что, хочет показать мне себя? Показать свою власть над Тео? Эти мысли быстро мелькают в моей голове и ускользают.

– Хорошо. Но теперь вы здесь и можете отдохнуть.

– Я хочу показать Сэму дом. Мы в какой комнате?

– Эд и Софи заняли его старую комнату. Но твоя маленькая, так что идите в нашу с папой.

– Ни в коем случае. Мы вполне поместимся в моей. Я много места не занимаю. – Тео испытующе смотрит на меня.

– Хорошо. Я не против.

– Спасибо, мама. А где Эд?

– Пошел с Софи в паб.

– Софи? Да, многое изменилось.

– К лучшему, – добавляет Сэм.

Появляется проснувшийся от шума Берти. Бежит к Тео, неистово виляя хвостом. Тео приседает, чтобы обнять пса.

– Я не думал, что он у вас такой старый, – удивленно замечает Сэм.

Тео поднимает на него глаза:

– Не смей его обижать. Он вовсе не старый.

Берти старый. Сэм правильно заметил.

– Когда приезжает папа?

Я достаю из кармана мобильный. Сообщений от Тэда по-прежнему нет.

– Завтра.

Они идут наверх устраиваться. Затем спускаются и, взяв с собой Берти, отправляются встречать Эда и Софи. Я надеваю свой старый синий фартук. Надо порезать рыбу. Все в холодильнике, там же креветки. Я начинаю с сельдерея, лука и чеснока. Включаю радио послушать рождественские песни. Знакомые мелодии успокаивают, чуть смягчают боль.

В дверь стучат. Наверное, Тэд. Опять потерял ключ. Я ополаскиваю руки и спешу открыть. Глаза слезятся от лука. Не хочется, чтобы он видел меня в таком виде.

Секунду или две в темноте ничего не видно. Затем в полукруг света выходит Дэн. Я его целую. Он смущенно краснеет. И я смущена.

– Спасибо за елку. Она такая славная. Ее украсила Софи... подруга Эда. Они вечера приехали.

– Почему вы плачете? – спрашивает Дэн.

– Я не плачу. Это лук. Вот, готовлю. Входи, поужинай с нами.

– Нет, я ненадолго... – он на мгновение замолкает. – Пришел поблагодарить за рисунки.

Мы молчим, затем он кивает, поворачивается и уходит, опустив плечи. Явно опечален, но непонятно чем.

Я возвращаюсь к рыбе. Добавляю пряности, шафран, вино. В кармане гудит телефон – пришло сообщение. Вытираю руки, достаю.

К Рождеству не успеваю. Постараюсь к Новому году. Т.

Ни извинений, ни сожалений. Ни «целую», ради приличия. Ни приветов Тео и Эду. Если рейс отменили, почему не объяснить? Но я обещала себе, ничему, что касается его, не удивляться. Убираю телефон, потому что ответного сообщения посылать не собираюсь. Не приедет к Рождеству, ну и ладно.

Бристоль, 2009

Шесть дней спустя

Тэд мне изменил. Это неприятно, но устраивать разбирательство сейчас не время. Мы разберемся потом, когда боль утихнет.

Позже утром Тэд позвонил из полиции.

– Я им все рассказал. Это оказалось несложно.

Конечно, ведь полицейские мужчины. А относительно подобных вещей у них круговая порука. Подумаешь, переспал на стороне. Экая безделица.

Потом он приехал и вел себя как ни в чем не бывало. Мне показалось, даже как-то повеселел. Как нашкодивший мальчишка, который понял, что ему все сойдет с рук. В другое время я бы, наверное, так легко это не спустила, но сейчас обстановка была иная. И все же мне было любопытно.

– Они тебе поверили, не проверяя?

– Почему же, проверили! Вызвали Бет.

– Неужели?

– Да. И звонили в ресторан, в котором мы хотели поужинать, а он оказался закрыт. Там подтвердили.

«Мы» – как это замечательно звучит, когда речь идет о нем и молодой привлекательной женщине. После стольких лет супружеской жизни. Но я не должна позволить, чтобы это меня засосало.

– Я составила список, что нам нужно сделать.

Тэд отвел глаза.

– Давай забудем этот досадный эпизод, Дженни. Я очень устал, потом еще выпил, опьянел. Сглупил, понимаешь.

Сглупил. Не изменил, не солгал. Нет, всего лишь сглупил. Двадцать лет прожили, зачем обращать внимание на такие мелочи.

– Я не хочу сейчас говорить об этом.

– Но мы не можем притворяться, будто ничего не случилось, – он озадаченно поднял брови.

– Именно это я и намерена делать. Притворяться. Когда найдем Наоми, тогда и поговорим.

– Тебе безразлично, что я тебе изменил?

– Чего ты хочешь, Тэд? Чтобы я устроила сцену? Закатила истерику?

– Нет, конечно, но... – Он не знал, что сказать.

– Сейчас не время, – оборвала его я. – Понимаешь, не время.

Он на секунду задумался, потом пожал плечами и быстро заговорил:

– Ты права, сейчас нельзя терять время. Так что ты наметила?

– Поговорить с мисс Уинем.

– Мисс Уинем?

– Да, с директором школы. Я договорилась с ней встретиться в середине дня.

– Вот черт! – он беспомощно развел руками. – А я как раз перенес операцию на середину дня, из-за полиции.

– Я одна справлюсь. Посмотрю, может, кто-то в школе вспомнил что-нибудь важное. И я получила из типографии пятьсот экземпляров листовок с ее фотографией и сопроводительным текстом.

– Я думал, полицейские это уже сделали, – он задумался. – Одна листовка висит на фонарном столбе недалеко от нашего дома. А у школы что?

– В том районе их вообще нет. И я намерена обойти в городе все клубы, пабы, железнодорожные и автобусные станции. И всюду развесить. – Говоря это, я ходила по кухне, собирая папку с листовками, липкую ленту, кнопки, молоток, гвозди.

– Я хотел бы помочь вечером, если удастся пораньше уйти.

Мне неприятно было на него смотреть.

– Со мной пойдет Майкл.

– Как ты считаешь, следует нам сказать об этом мальчикам?

– Конечно нет.

Мне показалось, что он вздохнул с облегчением.

– Ты уверена?

– У них своих забот хватает. Ты же сам сказал, что просто сглупил.

После ухода Тэда я пошла в ванную. И там, в приятно теплой воде, меня не покидали страшные видения. Наоми в ссадинах, вся облепленная засохшей грязью. Нет, еще хуже – жидкой. И грязь везде, даже в ушах и во рту. Боже, а вдруг она мертва и лежит с открытыми глазами? И ртом... Я быстро вылезла из ванны и с ожесточением вытерлась. Думай о другом, о чем угодно, но о другом. Хоть капельку приятном. Вот, у мальчиков неплохо идут дела. У Джейд появилась надежда на выздоровление.

– Держись, не сдавайся, – шептала я, глядя в зеркало на свое бледное лицо. – Вызывай в памяти улыбающуюся Наоми, какой она была после премьеры, когда ее обнимал Тэд. Просто невозможно, что ты ее больше не увидишь. Так дождись этого, – продолжала я, не уверенная, с кем разговариваю – с собой или с ней.

От нашего дома до школы было всего пять минут ходьбы. Я проходила по этому маршруту сотни раз. Неужели за ней в последние недели кто-то следил? Да, Наоми увлеклась новым знакомым, но, возможно, был еще один, кто следовал за ней, отмечал ее распорядок, знал, когда она бывает одна.

Я вошла в кабинет директрисы. Мисс Уинем, представительная женщина за пятьдесят, поднялась с кресла. Она выглядела одинаково и на торжественных собраниях в конце учебного года, и на спортивных праздниках, и на школьных балах. Всегда аккуратно одета, волосы с проседью тщательно причесаны.

Мы обменялись рукопожатием.

– Я вам очень сочувствую, доктор Малколм. Тем более сейчас такое неспокойное время. Мы здесь стараемся, как можем, помочь расследованию. – Она оглядывала меня, как показалось, с некоторым любопытством.

– Спасибо. Я пришла узнать, не появилось ли что-нибудь... – На меня вдруг накатила такая невероятная усталость, что не удалось даже закончить фразу. Тем более что было очевидно: ничего нового она мне не сообщит. Все бесполезно.

– В школе уже трижды побывали полицейские, – проговорила директриса, нахмурившись. – Тем не менее с вами хочет поговорить миссис Эндрюс, классная руководительница Наоми. – Мисс Уинем кивнула в сторону стула, где сидела интересная молодая женщина, которую я, войдя, не заметила.

Она встала и подошла ко мне.

– Здравствуйте, доктор Малколм. Я Салли Эндрюс.

Она слабо пожала мне руку, поправила волосы. Затем мы сели рядом на диван.

– Я очень переживаю о случившемся. Со мной говорили полицейские, просили вспомнить, не заметила ли я что-нибудь необычное, касающееся Наоми. И вот вчера, когда я лежала в ванной, мне неожиданно пришло в голову, что Наоми последние два месяца была какая-то другая.

– Что значит другая?

– Задумчивая. Я спросила, как она себя чувствует. Наоми ответила, что прекрасно.

Я молчала. Салли Эндрюс заметила ее беременность, но не поняла, что это такое.

– Меня это не сильно обеспокоило, – продолжила она. – Всякое бывает. Но однажды Наоми удивила меня вопросом. – Салли Эндрюс сглотнула. – Можно ли вернуться и сдать экзамены, если бросить школу.

– Что значит бросить школу?

– Вот и я удивилась. Подумала, что, возможно, она хочет передохнуть после сдачи базового экзамена. Некоторые девочки так делают. Уходят на время из школы, а потом возвращаются, чтобы сдать экзамен уровня А. И вот теперь, после исчезновения Наоми, к ее словам, мне кажется, следует прислушаться. Что стояло за ее намерением бросить школу?

Я представила себе учительницу в ванне, ее стройное тело, на голове купальная шапочка. В гостиной муж смотрит телевизор.

– Я решила рассказать вам об этом. На всякий случай.

Щеки учительницы порозовели.

Я поблагодарила ее и директрису и ушла. Значит, Наоми собиралась бросить школу. Но не сейчас, а летом. И собиралась вернуться. Боюсь, что с ее исчезновением это не связано.

Приехав за мной, Майкл удивился. Я стояла на кухне в полной готовности. На плече сумка, в руке папка с листовками.

– Поехали? – спросил он.

Я кивнула, и мы вышли. Я не заметила в нем никакого смущения, когда он открывал дверцу машины и впускал меня внутрь. Как будто никакого поцелуя не было. Я рассказала ему о встрече с Салли Эндрюс.

– Узнав о своей беременности, Наоми начала готовиться к родам. В любом случае базовый экзамен пришлось бы пропустить. Она интересовалась, можно ли сдать его позднее.

Он внимательно слушал, кивая.

А я все думала, скользя взглядом по тротуарам, заполненным людьми, среди которых не было Наоми. Глядя на них, живых и невредимых, я понимала, что потеряла свою дочь задолго до ее исчезновения и даже понятия не имела, что она собой представляет.