✮49
Бумага. Глупая, наивная, предательская бумага. Лист А4, ещё тёплый от принтера, лежал на кухонном столе как обвинительный акт. Чёрные строчки текста, сбитые в столбик. Хёнджин смотрел на них, не видя. В руке кружка с остывшим кофе. Он напился этой горечи до дна, но тревога не уходила.
Зачем напечатал? Идиот
Шорох носков по полу. Феликс вышел из комнаты, потягиваясь в том самом растянутом свитере. Светлые волосы небрежно растрёпанны вокруг бледного лица. Он потянулся к холодильнику, но взгляд зацепился за стол. За лист.
— Что это? — голос хриплый от сна, но в нём уже не было утренней мути. Была чёткость.
Хёнджин внутренне сжался.Опять. Всегда вру, когда страшно. Он сделал усилие над горлом, выдавил из себя ровный, спокойный тон.
— Текст… той песни. Про Волка и Ласточку. — он не смог поднять глаза, уставившись в чёрную бездну своего кофе. — Напечатал. Вдруг… тебе интересно будет
Феликс молча взял лист. Его пальцы холодные, тонкие слегка дрогнули, касаясь бумаги. Он не сел. Замер у стола, как столб. Глаза побежали по строчкам, сначала быстро, скачками, потом замедлились. Застряли.
«Моя приёмная дочь, что несёт на плечах тяжкий крест…»
Дыхание Феликса оборвалось. Резко, с болезненным всхлипом, будто ему в солнечное сплетение вогнали кол. Он сглотнул, и глоток был слышен в тишине. Пальцы смяли нижний угол листа. Взгляд, остекленевший, прыгнул вниз, выхватывая кровавые осколки смысла:
«…он был её щит, её меч, эхо её молитв…»
«…до белого хлада, до пламени яростных битв…»
Лицо стало маской. Белое, гладкое, неживое. Только скула чуть вздрагивала. Он не читал вслух, но Хёнджину казалось, что слова падают на кафель с тяжёлым, металлическим звоном. Дочь. Крест. Щит. Битвы. Его собственная до зубного скрежета ярость была направлена внутрь, на себя. За то, что подверг Феликса этому. За эту дурацкую, болезненную откровенность.
— Это… та самая песня? — спросил Феликс. Голос плоский, но в нём висела та тяжёлая, густая тишина, что бывает перед бурей.
—Да, — выдохнул Хёнджин, и в этом выдохе сдавило все рёбра. — Та самая. Про… них
Он встал. Медленно, стараясь, чтобы движения были плавными, не пугающими. Внутри всё рвалось и кричало. Ему хотелось выбить окно стулом, вломить кулаком в стену, крикнуть так, чтобы содрогнулись стены. Но он зажал этот крик где-то в глубине грудной клетки, превратил его в ледяное, тошнотворное спокойствие. Он не имел права. Ни на срыв, ни на грубость. Только на эту убийственную бережность. Он не был против него, оно ему нравилось, однако именно сейчас...
— Я… — он сглотнул ком, вставший колом в горле. — Я не могу это просто держать в себе. Прости
Он встал. Медленно, стараясь, чтобы движения были плавными, не пугающими. Внутри всё рвалось и кричало.
— Я… — он сглотнул ком, вставший колом в горле. — Не могу это просто держать в себе. Там… в этих нотах. Всё
Он повернулся и пошёл в гостиную. Не к гитаре, к пианино.
Феликс остался стоять с листом в руках.
— Зачем? — его голос прозвучал сзади, тихо, но чётко. — Зачем тебе это… озвучивать?
Хёнджин остановился, не оборачиваясь. Спина напряглась.
— Потому что это не должно молчать — он выдавил сквозь зубы. — Хорошая музыка… она живая. Как ты и говорил, помнишь? А сейчас... Её душат, засовывая в файлы и наушники
Он резко откинул крышку пианино.
— А эта тем более
— Какая «эта»? — Феликс сделал шаг вперёд. В его тоне появилась редкая настойчивость, тень старого, упрямого «я».
— Наша! — сорвалось у Хёнджина, и он тут же закусил губу. Помолчал, пытаясь взять себя в руки. Говорил уже тише, но от этого слова стали только острее. — Ты же сам видишь. «Щит». «Крест». «Сага». Это же… это же про нас, чёрт возьми. И если уж наша история такая… эпичная и паршивая, то хоть саундтрек у неё должен быть достойный. Не просто шёпот в темноте. А… а музыка. Настоящая. Живая
Он обернулся, наконец посмотрев на Феликса. В его глазах горел тот самый огонь... Не ярости, нет, а отчаянного, идущего напролом желания.
— Я хочу, чтобы ты её услышал не через стену. Не в виде дрожи в воздухе. Чтобы ты… — он снова запнулся, ища слова. — Чтобы ты узнал её. Даже если она тебя ранит. Потому что музыка… она не должна только ранить. Она должна… забирать боль и превращать её во что-то не стыдное. В силу. Я хочу вернуть тебе это. Хочу, чтобы ты снова мог её не бояться
Это было прямее, чем всё, что он говорил за последние месяцы. Почти грубо в своей откровенности.
Феликс замер. Он сжал лист в руках так, что бумага помялась.
— Ты не врач — тихо сказал он. Эти слова не были упрёком.
— Я и не лечу! — парировал Хёнджин, его голос снова сорвался на повышенные тона. Он с силой ударил по клавише «до». Громкий, чистый, одинокий звук оглушил тишину. — Я… предлагаю. Другой способ дышать. Вот и всё
Звук ещё висел в воздухе, когда Феликс подошёл вплотную. Медленно, глядя не на Хёнджина, а на его руки, лежащие на клавишах. Он поднял свою ладонь и опустил её на крышку пианино, рядом. Пальцы легли плашмя.
— Другой способ дышать… — повторил он шёпотом, как будто пробуя на вкус.
Хёнджин затаил дыхание. Потом, осторожно, тронул клавиши снова. Не аккордом, а мелодией. Той самой. Тише. Феликс закрыл глаза. Его пальцы на крышке не дрожали. Они чувствовали вибрацию. Он слушал. Не убегал. Слушал.
— Так лучше? — хрипло спросил Хёнджин, не переставая играть. — Чем тишина, которая душит нас обоих все эти месяцы?
Ли не открывал глаз.Только уголок его рта дрогнул.
— Страшнее — выдохнул он.
— Зато честнее — тут же отрезал Хёнджин. — Музыка она… она всегда честнее слов. Ты сам мне это говорил
И в этот момент их взгляды встретились. Взгляд Феликса был полон вопроса и того самого выстраданного разрешения. Взгляд Хёнджина был яростным, неуёмным, полным надежды. Он не просто делился песней. Он протягивал Феликсу ключ. К тому, чтобы превратить немую травму в историю, которую можно не только нести, но и… петь.
Феликс ушёл в свою комнату. Дом Хвана снова стал казаться ему чужим и безжизненным. Словно он вернулся обратно на пять месяцев назад, когда он только попал в него.
Старшему тоже было тяжело. Он чувствовал вину за сказанное. Парень понимал, что не должен был так поступать, однако сделанного не воротишь.
Ночь вцепилась в квартиру мёртвой хваткой. Хёнджин ворочался, под рёбрами колотилась та мелодия, отказываясь утихнуть. Он встал, прошёлся босиком по ледяному линолеуму. Свет в его комнате горел, как маяк бессонницы.
А Феликс проснулся от сухости во рту. Или от того, что в абсолютной тишине прорвался наружу звук, который теперь, казалось, жил в самой штукатурке стен. Он вышел в тёмный, слепой коридор. Из-под двери комнаты Хёнджина сочилась узкая, настырная полоска света. И сквозь дерево, приглушённо, но с пугающей настойчивостью, доносился тот же наигрыш. Тихо. Один раз. Пауза. Потом снова. И снова.
Бесконечная, упрямая петля. Не игра. Поиск. Как будто Хван не воспроизводил мелодию, а выстукивал ею морзянку в пустоту. Искал в ней потерянную ноту. Ту единственную, с которой вся их кривая, нелепая, болезненная история наконец сложится в нечто цельное. И станет не бременем, а просто… историей.
Феликс прислонился лбом к прохладной поверхности двери, закрыв глаза. Ладонь его непроизвольно легла на дерево, туда, где должен был быть корпус инструмента. Он не слышал вибраций здесь, но ему казалось, что он чувствует их кожей. Этот настойчивый, неустанный ритм. Сердцебиение их саги. Пока немой, но уже не беззвучной.
— Хёнджина,... мне страшно... вернись... умоляю...
По щеке парня скатилась большая горячая слеза.
_______________________________________
Продолжение следует...