⌜˚₊‧𝖙𝖜𝖔 𝖘𝖔𝖚𝖑𝖘.‧₊˚⌟ ➙ 𝐫𝐞𝐚𝐜𝐭𝐢𝐨𝐧𝐬 𝐨𝐟 𝐆𝐚𝐜𝐡𝐢𝐚𝐤𝐮𝐭𝐚

Porive, Ваш заказ готов. Прошу прощение за ожидание. К сожалению, присутствует только часть персонажей. Надеюсь Вам понравится. 🫶🏻✨️

Статус: в отношениях.

Рудо

Тот день стал для Рудо ледяным, пронизывающим до костей. Он вернулся в ваше временное убежище – разваленную насосную станцию, которую ты ласково называла «Гнездышком». Не было слышно твоего смеха или радостного крика, что иы заждалась и он наконец пришёл. Была лишь гробовая тишина, да следы чужого, грубого вторжения. Разбросанные твои немногочисленные вещи и сломанная заколка – та самая, что он слелал из обрезка чистой меди.

В груди у Рудо что-то оборвалось. Сначала пришёл леденящий, животный страх. Такого он не знал даже в схватках с мусорными тварями. Потом страх сжался, закалился в сердце, став чем-то острым и неумолимым. Это была ярость.

Парень присел на корточки, пальцы провели по пыли на полу, ощущая направление волочения, уловил запах – дешёвый табак и пот чужаков. Его глаза вмиг потемнели, сузились. В них отразилась не просто злость обиженного, а холодная, методичная решимость. Украли.

– Они не знают, с кем связались, – прошипел он в тишину низким, хриплым от сдерживаемой бури голосом. – Т/и, ты… ты же сильная. Продержись. А я приду и прикончу этих... ублюдков!

Поиск был адом для него. Каждая секунда огнём прожигала душу. Парень расспрашивал бродяг и торговцев, не повышая голоса, но его взгляд заставлял самых отпетых сторониться. Он видел в голове твоё лицо – не испуганное (он отказывался верить в твой испуг), а яростное, оскаленное, какое бывает только у тебя, когда тебя загнали в угол. Эта мысль и придавала ему скорости.

Парень настиг их на свалке старых турбин. Троица грубых, с тупыми лицами, обсуждали, как и сколько выторговать за «свеженькую добычу» у работорговцев.
Рудо не стал прятаться или выжидать. Не в его стиле.  Он вышел на открытое пространство, шаг его был тяжёл и мерен. Звук его шагов заставил их обернуться.

– Где она? – спросил он без предисловий.

– А ты кто такой? Пошёл к чёрту! – огрызнулся самый крупный, хватая зазубренную трубу.

Рудо даже не посмотрел на него. Его взгляд скользнул по их лицам, выискивая слабину, и упал на приоткрытую дверь позади них. Там мелькнуло знакомое движение.
Ярость, которую он так тщательно копил, вырвалась наружу. Парень  двинулся вперёд. Рудо не убивал. Он калечил. Быстро, безжалостно, эффективно. Он не давал им кричать – один точный удар в челюсть, другой по коленной чашечке.

Через сорок секунд всё было кончено. Трое лежали, не в силах пошевелиться от боли и ужаса. Рудо, тяжело дыша, прошел мимо них, даже не удостоив взглядом. Он бросился к двери, с силой вырвал её.
Внутри, прижавшись спиной к ржавой стене, стояла ты, сжимая в  руке острый обломок арматуры. На лице – грязь, синяк под глазом, но взгляд… взгляд горел такой непокорной, такой знакомой ему яростью. Увидев его, твои глаза на мгновение расширились, в них мелькнуло не облегчение, а странная смесь стыда и гнева – что позволила себя поймать, что тебя увидели такой.
Рудо замер на пороге. Вся его холодная ярость, вся дикая сила вдруг ушли, испарились, оставив только дрожь в коленях и комок в горле.

– Дура, – выдохнул он хрипло, и в его голосе не было ни капли злости, только всепоглощающее облегчение. – Я же говорил не ходить одним маршрутом.

– Я бы и сама… справилась..., – ты опустила импровизированное оружие, губы дрогнули.

– Справилась бы она, – пробурчал недовольно парень. – Знаю я, – резко сказал он, шагнув вперёд и сгребая тебя в охапку так грубо и так бережно, как только может мужчина, который едва не потерял самое дорогое. Он прижал тебя к себе, чувствуя, как тело напряглось, а потом обмякло, уткнувшись лицом в его шею. – Не делай так больше. Пожалуйста. У меня чуть сердце не остановилось, – парень отстранился, чтобы посмотреть на синяк, его пальцы в перчатках с невероятной осторожностью коснулись кожи. – Козлы… Сильно болит?

Ты покачала головой, всё ещё не смотря ему в глаза.

– Заколку… они сломали. Ту, что ты…

– Наплюй, – перебил он. – Сделаю новую. В десять раз красивше. Потом.

Рудо нашёл своё сокровище. И больше никогда, никогда не позволит его потерять. Даже если для этого придётся разодрать в клочья весь этот проклятый Нижний мир.

Энджин

Мужчина шёл по узкой, извилистой улочке, сжимая рукоять зонтика. Его шаги были быстрыми, чёткими, но без суеты. Внутри же бушевал ураган из ярости и тревоги. Как они посмели протянуть свои грязные лапы к ней? К тебе.

В вашем укромном местечке, где вы любили проводить время вдвоём, вдали от лишних глаз, был опрокинут стул и едва заметный след на пыльном полу – ты явно сопротивлялась. Этот след был для него ярче неоновых вывесок в этом гнилом мире. Сердце Энджина, обычно закованное в броню сарказма, бешено колотилось, угрожая разорвать рёбра.

Не прошло и часа, как он вышел на твоих похитителей. Банда мусорных стервятников, промышляющая в этом секторе, давно смотрела на вас обоих голодными глазами. Думали, пара бродяг – лёгкая добыча. К сожалению, они жестоко ошибались.

Логово нашлось в заброшенном цеху по переработке. Энджин даже не думал прятаться. Он просто вошёл внутрь, лязг его ботинок о металлический порог прозвучал как похоронный реквием.
В полумраке, среди груд хлама, копошилось пять фигур. В центре, с перекошенным от злости лицом, стоял их главарь, костлявый детина со шрамом через глаз. А рядом, с заткнутым ртом и связанными за спину руками, сидела ты. Твои широко раскрытые глаза встретились с его взглядом. В них был не ужас, а ярость. И доверие. Абсолютное, безрассудное доверие.

– Ну, кто у нас тут? – просипел костлявый. – Прибежал свою куклу вызволять? Как мило.

Энджин не ответил. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по тебе, выискивая следы ран. Царапина на щеке. Порванный рукав. Ярость внутри него закипела с новой силой, но внешне он лишь расслабленно повертел зонтик в руке.

– Отпусти её, – сказал он голосом, в котором не было ни угрозы, ни просьбы. Это был приказ. – Сейчас. И, может, я позволю дожить вам вашу жалкую жизнь.

Главарь хрипло рассмеялся. Его люди потянулись к заточкам, кускам трубы, самодельному оружию, будучи уверенными, что это поможет.

– А если не отпущу? Что сделаешь? Пойдёт дождь и ты раскроешь надо мной свой зонтик? – грязный смех окружил Энжина.

И тогда блондин улыбнулся. Только в этой улыбке не было ни капли тепла.

– Нет, – тихо сказал Энжин с улыбкой. – Дождя не будет.

Щёлк. Зонт, что находился в руках мужчины, увеличился вдвое. Растяжки превратились в лезвия, а наконечник на верхушке значительно увеличился у остроте и размере. За считанные секунды парень исчез. Раздался оглушительный грохот. Это рухнула балка, похоронив под собой пару вопящих недругов.
Пока остальные в шоке пялились на обвал, Энжин продолжал начатое. Каждое его движение было резким, экономичным, смертоносным. Парень хорошо орудовал своим дзинки. И против него эта шайка была ничем.
Энджин изматывал главаря, уворачивался, изучал его ритм. И когда тот, разъярённый, занёс ключ для сокрушительного удара, Энжин сделал шаг вперёд, под удар.

– Энжин! – сорвалось у тебя крик из-под повязки.

Мужчина присел, ключ со свистом пролетел над его головой. Резкая вспышка прямо перед лицом ошеломлённого главаря на секунду ослепила его, заставив потерять ориентацию в пространстве. Этого хватило.
Удар ногой в колено – хруст. Молниеносный тычок сложенным зонтом в солнечное сплетение – хрип. Главарь рухнул на колени, давясь кашлем. Энджин встал над ним, наконечник зонта направлен прямо в дрожащий кадык.

– Ключи, – произнёс Энжин. В его голосе не осталось ничего, кроме ледяной пустоты. – От пут.

Тот, захлёбываясь, швырнул на пол ржавый ключ.
Энджин даже не взглянул на поверженных. Он подобрал ключ, быстрыми шагами подошёл к тебе и опустился на одно колено. Его пальцы, только что державшие оружие с убийственной твёрдостью, теперь дрожали. Он аккуратно вынул тряпку из твоего рта, глаза бегло сканировали твоё лицо.

– Глупая, – в одном слове поместилась вся буря – и страх, и облегчение, и бешеная, всепоглощающая забота. – Почему не позвала на помощь? Я бы услышал.

– Потому что знала, – ты высвободила руки и тут же впилась пальцами в его куртку, как тонущий в спасательный круг. Голос был хриплым, но твёрдым. – Знала, что ты придёшь.

Энджин молчал, сжимая твои плечи, чувствуя, как дрожь проходит по твоему телу. Ярость, ещё секунду назад бывшая его каркасом, испарилась, оставив после себя лишь опустошающую слабость и жгучую потребность убедиться, что ты цела, что ты здесь. Он притянул тебя к себе, грубо, почти неистово, пряча лицо в волосах, вдыхая знакомый запах, смешанный теперь с пылью.

– Больше никогда, – его голос, приглушённый тканью твоей одежды, звучал сдавленно, почти как рычание. – Слышишь? Никогда не позволяй никому прикасаться к себе. На это право имею только я, – и улыбнулся. Тёплой, доброй улыбкой.

Дзанка

Дзанка стоит на краю крыши, пальцы сжимают древко посоха до хруста. В глазах не было ярости. Хуже. Ледяная, мертвая тишина, в которой тонут все звуки Нижнего мира. Её украли. Эту мысль мозг пережевывает, как тухлое мясо, снова и снова, превращая в яд. Её. Ту, чей смех прорезал смог этого ада. Чьи теплые пальцы разжимали его собственные кулаки, когда ярость закипала в жилах. Его свет. Его единственную, дурацкую, нелепую надежду в этом мире дерьма.
Тихий треск суставов прозвучал громче выстрела, когда его пальцы сжались в кулаки. В голове, обычно затянутой пеленой циничного спокойствия, взвизгнула стальная струна. Не страх. Хуже. Холодная, бездонная ярость, знакомая до тошноты. Та, что жила в нём с детства.

– Дура… – прошипел он сквозь зубы. – Совсем крыша поехала, ходить одной…

Парень спокойно выдвинулся на поиски. Как хищник, уловивший запах крови.
Его глаза, обычно лениво-презрительные, сейчас сканировали округу с пронзительной, болезненной остротой. Каждый шорох, каждый отблеск имел значение.
Он знал твои маршруты. Знакомые щели в завалах, короткие пути через опасные территории. Он шел, и земля будто жгла подошвы. Мысль о том, что к тебе могли прикоснуться чужие, грубые руки, что тебе мог быть причинён вред, вызывала в нём слепую, животную потребность уничтожить.

На свалке старой техники он нашёл первую улику – обрывок ткани от твоего плаща, зацепившийся за острый край арматуры. Дзанка поднял лоскут, сжал его так, что кости побелели. Пройдя чуть дальше, уборщик обнаружил заколку, а ещё дальше – конфету. Твою любимую. Ты постоянно носила их с собой. Нашёл.
Нидзику пошёл по следу, превратившись в тень, в молчаливого преследователя.

В глубоком провале между двумя горами мусора трое «мусорных крыс» окружили тебя. Отбросы похуже его. Те, что охотятся на слабых. Один из них, тощий, с лицом в шрамах, размахивал амулетом, который Дзанка подарил тебе "просто так", издевательски поднося его к своему грязному лицу.

– Ну что, милашка, отдашь свой жакетик в обмен на стекляшку? – сипел он.

Ты стояла спиной к ржавой стене, в позе загнанного зверя. В руке зажата заточка из обломка. Это зрелище – твоё отчаянное, гордое безумие – на секунду выжгло в Дзанке всё остальное, оставив только чистейшую, концентрированную решимость.

– Эй, – его голос прозвучал неприлично спокойно, ледяным и ровным, разрезая гнилой воздух.

Трое обернулись. Тощий фыркнул.

– А это ещё кто? Герой? Катись отсюда, пока…, – он не договорил. Дзанка исчез с места и появился рядом с тощим. Не было красивого боя, замысловатых приёмов. Было одно свистящее движение посохом. Удар пришёлся не по человеку, а по амулету в его руке. Осколок голубого стекла выбило из пальцев и отшвырнуло в сторону, к твоим ногам.

В следующее мгновение посох, вращаясь, описал короткую, жестокую дугу, и тупой конец со всей силой врезался тощему в солнечное сплетение. Тот сложился пополам с хрипом, лишённым воздуха. Дзанка даже не посмотрел на падающего. Его взгляд был прикован к двум оставшимся.

– Кто следующий? – задал он простой вопрос. И в этой простоте была бездна обещания невыразимой боли.

Оставшиеся похитители дрогнули. Увидели в его глазах не гнев юнца, а холодную жестокость мира, в котором они находились. Им показалось, что на них смотрит сама Смерть. Забормотав что-то, и, подхватив тощего, похиьители растворились в горах хлама.

Дзанка медленно повернулся к тебе. Ярость ушла, испарилась, оставив после себя странную, колющую пустоту и адреналиновую дрожь в пальцах. Он подошёл, его шаги громко стучали по металлолому. Остановился в шаге.
Ты смотрела на него, всё ещё сжимая свою заточку, губы дрожали. Он видел, как на глазах выступают слёзы .

– Идиотка, – выдавил он. – Совсем идиотка. Сколько раз я говорил не ходить одной? Особенно в места, где кишит этими... паразитами.

– Говорил, – буркнула ты в ответ, посмотрев в глаза парня. – Но от тебя разве дождёшься? Сидишь безвылазно в своей комнате, в потолок плюёшь!

Дзанка зажмурился. Вдохнул. Выдохнул. Проклятая дура. Прекрасная, безумная, отважная дура. Он резко шагнул вперёд, не давая себе времени на мысли, и обхватил тебя одной рукой, прижал к себе так крепко, что у тебя вырвался короткий вздох. Второй рукой же продолжал держать посох. Грудам хлама не стоит доверять.

– Глупая, – прошептал он тебе в волосы. – Да, я бываю упрямым. Но ты ведь умеешь настаивать, почему же сегодня...? – он чувствовал, как твоё тело обмякло, как ты уткнулась лицом в его плечо, сжимая в кулаке тот самый амулет. Его посох, наконец, выскользнул из пальцев и с тихим стуком упал на землю. Ему он сейчас был не нужен. Нужна была только эта дрожь у него на груди, это доказательство, что ты здесь, цела, жива.

– Больше не делай так, – сказал он уже тише, почти приказал, но получилось как просьба. – Или я… я с ума сойду.

И они стояли так среди гор мусора и вечной пыли, в самом сердце мира-свалки, где ничего ценного не бывает. Кроме этого. Кроме хрупкой, безумной, украденной и отвоёванной ценности в его объятиях. Дзанка будет жечь, крушить, хоронить в мусоре любого, кто посмеет протянуть к тебе руку. Потому что в этом прогнившем мире ты была его единственным, не подлежащим утилизации, сокровищем.

Грис

Улицы города Граффити, как его здесь называют,  пахли спертой смесью красок. Тем не менее, это были не просто улицы – это были полотна, испещренными яростными, кричащими граффити. Грис шагал по этому бурлящему калейдоскопу, рядом же размеренным шагом шла ты. Его массивная фигура, затянутая в форму Чистильщика, казалось, отбрасывала тень спокойствия.
Остальные – Энджин, Сэмию – решали дела с мэром. Скучная, необходимая рутина. А у них... у них была передышка. Маленькая кража времени.

– Смотри, Грис! – твой голос разрезал гул города. Ты указывала на стену, где гигантская фреска изображала птицу, вырывающуюся из груды металлолома. Твои глаза горели тем самым огнем, который зацепил его когда-то. Неким удивлением. Жаждой увидеть красоту даже здесь, в этом отброшенном мире.

– Неплохо, – хрипло процедил он, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул с фрески на твой профиль. – Но хвост кривой. Баланс нарушен.

– Вечно ты все критикуешь. Это же чувства, а не чертеж! – ты фыркнула, толкнув его плечом.

Уголок рта мужчины дрогнул в своеобразной улыбке. Грис позволил тянуть себя дальше, вглубь лабиринта разноцветных стен. Ты болтала о технике, о символизме, а он лишь кивал, слушая больше интонацию, чем слова. В твоём присутствии стальная броня обычной сдержанности Гриса слегка размягчалась. Он был просто мужчиной, гуляющим с девушкой, которая заставляла его забыть про всё происходящее.

В моменте ты отбежала вперед, к тупику, сплошь покрытому мелкими, причудливыми рисунками.

– Обожди тут! Я хочу рассмотреть вблизи!

– Далеко не уходи, – бросил он вслед, уже поворачиваясь к лотку торговца, чтобы купить две банки с газировкой – редкая здесь роскошь. В ответ ему прозвучал твой смешок.

Когда Грис обернулся, тупик был пуст. Только граффити, кричащие со стен. И ни единого намёка на твоё присутствие.

– Т/и? – его голос прозвучал громче, чем он планировал.

Тишина. Ледяная волна прокатилась по его спине, сменив теплое спокойствие. Он бросил банки. Они с грохотом покатились по мостовой. Глаза метнулись по сторонам. Ни следов борьбы. Ни крика. Исчезла. Словно сквозь землю провалилась.

Он не рванулся сломя голову. Грис втянул воздух, заставив себя замереть. Обычный мужчина внутри него выл от паники, хотел крушить все вокруг. Но Грис подавил этот вой. Паника не вернет тебя.
Мужчина присел, касаясь асфальта кончиками пальцев. В пыли, почти невидимые, показались следы. Не твоих маленьких лёгких ножек. Чужие. Грубые, сбитые. И едва уловимый, химический запах, чуждый даже этому городу красок – сладковатый и приторный. Наркотик? Приманка?

Он встал. Лицо стало каменной маской. Шрам через левый глаз казался глубже, темнее. Он пошел по следам. Шел тяжелой, неумолимой поступью. Взгляд выжигал каждую щель, каждую тень. Внутри кипело все. Кто посмел? Зачем? Ради выкупа? Ради забавы? Ради чего?!
Мысли бились, как пойманные мухи в банку. Твоя улыбка за завтраком. Твои упрямое нахмуривание бровей, когда ты спорила с ним. Твоё тепло, когда ты прижималась к нему в редкие тихие минуты.
Чёрт возьми, никто не имеет права отнять тебя у него.

Следы привели к неприметной двери, заваленной коробками и пустыми баллончиками. Отсюда и шел тот сладковатый запах. Грис не стал стучать, лишь приложил ладонь к замку, и дверь с глухим скрежетом сорвалась с петель, отлетев внутрь темного помещения.
Внутри было тускло, пахло краской и чем-то гнилым. Трое тощих, с горящими нездоровым блеском в  глазах типов возились с канистрами. А в углу, на груде тряпья сидела ты, склонив голову к коленям. Но, когда дверь рухнула, ты вздрогнула и подняла лицо. Испарина на лбу, глаза мутные, но в них вспыхнуло мгновенное узнавание, а за ним – стыд и облегчение.

– Грис... я... они сказали, покажут уникальную фреску... пахло странно, я...

Он понял все с одного взгляда. Не похищение силой. Обман. Использовали твоё любопытство, твою любовь к искусству. Для чего? Вероятно, чтобы сдать "свежий товар" работорговцам или на чудовищные опыты. Ярость в нем закипела с новой силой.

– Эй, здоровяк, ты чего..., – трое обернулись, устремив взгляды на Рубиона.

Не проронив ни слова, мужчина шагнул вперёд. Первый выхватил нож. Рука Гриса метнулась, не для удара, а для захвата. Он схватил парня за лицо и, не меняя выражения, вдавил его голову в металлическую стену. Звонкий, приглушенный удар. Тело обмякло.
Второй замер в ужасе. Грис даже не посмотрел на него. Его левая рука описала короткую дугу и словила парня за шиворот. Одним движением он поднял его в воздух и швырнул через всю комнату в третьего, уже бежавшего к заднему выходу. Они рухнули в кучу и не двинулись.
Тишина. Только тяжелое дыхание Гриса. Он не был даже запыхан.

Мужчина подошел к тебе, шагая через беспорядок. Опустился на одно колено, осторожно взяв тебя за лицо.

– Травм нет? – задал вопрос Грис, вытирая платком испарину с твоего лба.

– Нет..., – ты покачала головой, губы дрожали, – просто голова кружится. Прости, я такая глупая.

– Не глупая, – отрезал он резко. – Доверчивая. Это не преступление, – мужчина внимательно посмотрел тебе в глаза, проверяя зрачки. – Можешь встать?

Поднявшись с его помощью, держась за руку, как за якорь, мужчина выдохнул с облегчением.
Долг Чистильщика – обезвредить угрозу, но его долг как твоего мужчины – быть рядом. Сейчас важнее было второе.

– Идём, – буркнул Грис. – Энджин разберется с этим дерьмом. У него связи с местными властями.

На улице он остановился, все еще не выпуская твоей руки. Мужчина повернулся к тебе и каменная маска окончательно рассыпалась. В его глазах светилась не просто забота. Горела неприкрытая тревога.

– Слушай, Т/и, – он говорил тихо. – Этот мир сгнивший до корней. Я не могу всегда быть начеку. Но ты... ты должна быть осторожней. Ради меня. Потому что если с тобой что-то..., – он не договорил, сжав челюсти. Шрам побелел.

Ты увидела в его глазах то, что он никогда не произносил вслух: абсолютную, готовую на все преданность. И страх потерять.
Прижавшись к его груди, ты слушала бешеный стук сердца Гриса, заглушающий гул города.

– Я поняла. Прости.

Мужчина крепко обнял тебя, почти до боли, склонив голову к волосам.

– Не извиняйся, – прошептал он в макушку. — Просто... не исчезай больше.