Над пропастью в ромашках

Полгода назад. Конец января.

Центральное Чертаново. Лицей № 166 им. Чайковского П.И.
11:57. Пятница.

С трудом отыскав в своём шкафчике учебник по химии и сунув его в пустой рюкзак, я повернулась к маленькому зеркалу на двери. Тушь немного осыпалась, и я потянулась за салфетками, чтобы вытереть её. Вот за это я и не любила физкультуру в середине учебного дня — после неё даже самый идеальный макияж скатывается и сползает с лица, как уродливая маска. Рядом захлопали дверцы других шкафчиков, а я продолжала стоять перед зеркалом, решив ещё и причесаться.

Коридоры лицея привычно гудели от разговоров школьников, шелеста исписанных страниц с конспектами и смеха — привычные будни, от которых на душе разливалось умиротворение. К тому же это была пятница, а значит настроение у всех приподнятое.

Я огляделась в поисках подруг, но ни одной из них не было видно на горизонте. Подхватив рюкзак за лямку, я захлопнула дверцу шкафчика и дёрнула её за ручку, чтобы убедиться, что замок закрылся. Стоило найти девочек до конца перемены и ещё раз обсудить наш план на вечер.

Наш лицей походил на типичную американскую школу — хотя для США это была обыденная реальность, а для России — признак того, что здесь учатся богатые детишки или те, чьи родители зарабатывают выше среднего и могут себе позволить оплачивать огромные счета каждый семестр. Такие, как я, например.

Несколько корпусов располагались на огромной территории, выделенной под частный лицей: младшая школа — от первого до четвёртого класса, средняя — от пятого до девятого, и, наконец, моя, старшая — от девятого до одиннадцатого. На первых этажах вдоль стен коридоров тянулись те самые шкафчики для учебников и личных вещей, столовая походила на ту, что показывали в «Классном мюзикле», но в ней никто не начинал внезапно петь, а Трой Болтон не показывал, как искусно вращает на кончике пальца баскетбольный мяч. У нас был даже собственный стадион с трибунами и бассейн с подогревом. Одна группа вмещала в себя не больше тринадцати человек, и в классах мы сидели за партой по одному человеку.

Если в России и есть школа мечты, то это наш сто шестьдесят шестой лицей. Раньше мы носили имя Ломоносова, намекая на главный ВУЗ страны, но после открытия музыкального класса переименовались в лицей имени Чайковского Петра Ильича.

Подруг я так нигде и не нашла, поэтому решила написать им. Но телефон сам о себе напомнил, когда завибрировал в кармане школьной юбки. Я взглянула на экран, и моё лицо едва не пошло трещинами от широкой улыбки. Звонил Даня. Ещё и по видеосвязи.

Я отыскала укромный угол возле бурной растительностью между классом химии и физики и плюхнулась на мягкий красный диванчик, сунув в уши наушники.

— Привет!

Я смотрела на лицо Макеева с такой радостью, словно мы с ним не виделись не неделю, а целый год. Мой парень уехал вместе со своей футбольной командой на сборы в прошлую субботу, а у меня уже горели руки от нетерпения — так сильно хотелось поскорее его обнять.

На лице Дани расцвела довольная улыбка, а щёки слегка зарделись — моя радость от встречи с ним всегда вызывала у него такую реакцию. Прокашлявшись, он глянул куда-то поверх телефона, и я догадалась, что Макеев не один. К счастью, он тоже надел наушники, так что меня никто не будет слышать.

— Привет, Нин. Как ты?

— И замечательно, и плохо, — я состроила грустную мину. — Без тебя всё не то.

— Разве ты не должна там веселиться, отрываться и флиртовать с другими? — усмехнулся он, ёрзая на стуле. Позади него мелькнул буфет, и я поняла, что он в столовой. Должно быть, зашли подкрепиться после утренней тренировки. — Вроде так делают девушки, когда их парни уезжают куда-то.

— Дурак, — засмеялась я. — Я флиртую только со своим отражением. А вот веселиться мы и правда пойдём, сегодня вечером.

— До сих пор бесит, что сборы совпали с тусовкой у Сомова. — Даря раздражённо провёл ладонью по волосам, и я засмотрелась на его длинные пальцы. — Ты там будешь тусоваться, а я рвать жопу на тренировке перед завтрашней игрой. Эй, фанатка, ты меня вообще слушаешь?

— Не-а, — отозвалась я, широко улыбнувшись, — у меня фангёрлинг по твоим рукам.

По поджатым губам парня я поняла, что ему ужасно хочется бросить пошлость вроде «конечно ты по ним фанатеешь, особенно когда они под твоей юбкой», но сдерживается. Не при парнях из команды же обсуждать свою интимную жизнь и то, как я впервые узнала, что такое петтинг в женской раздевалке СЦПОЧа. Тогда был поздний вечер, а кроме нас — никого. Это одно из моих любимых воспоминаний, связанных со спортивным центром — наряду с теми, когда тренер выделял меня среди остальных и ставил в пример. Меня нельзя хвалить слишком часто, во мне просыпается спортивное самодовольство.

— Пришлёшь фотку наряда, в котором пойдёшь? — Даня весьма неуклюже попытался отвлечь и себя, и меня от темы его рук. Точнее того, что он ими может делать.

— Что, прям в одежде? — поддразнила его я, и Макеев закатил глаза.

Он как-то просил меня прислать ему откровенные фотографии, но я решительно отказалась. Прочитала слишком много подростковых романов, в которых одним из ключевых конфликтов сюжета был шантаж бывшего парня нюдсами героини. В Дане я не сомневалась, зато пару месяцев назад парни из «Ориона» влезли в телефон запасного вратаря команды, пока тот был в душе, и нашли в галерее кучу фоток его обнажённой девушки. Я лучше умру, чем подвергну себя риску попасть в похожую историю. К счастью, Даня сразу же понимающе отстал, чем влюбил меня в себя ещё больше. Нет ничего сексуальнее, чем парень, который понимает тебя и твои страхи.

— Да, Лебедева, мне нужно фото в самом целомудренном из всех своих нарядов.

— Фу-у, — загудели голоса парней на фоне. — Это скучно, Макеев, из тебя херовый парень на расстоянии!

— А может вы не будете подслушивать и съебётесь? — раздражённо ответил Даня, подняв голову. — Не знаю, подрочите в туалете. Или лучше отсосите друг другу, чтобы занять рты.

Парни заржали, но, судя по стихающим звукам, они и правда ушли, оставив нас наедине. Даня склонился ближе к телефону и негромко выдохнул в экран.

— Я правда хочу посмотреть, как ты нарядишься для сегодняшней тусовки. — От смущения у меня покраснели щёки — я увидела это в маленьком экранчике в правом верхнем углу экрана. — Я скучаю, Ромашка.

И только не надо изображать рвотные позывы, мне нравится прозвище, что дал Даня. В честь моих любимых цветов. Только я не смогла придумать ему милое прозвище, хотя Макеев и отговаривает меня от этого — говорит, что из нас двоих только я милашка. Что правда, то правда.

— Я тоже очень скучаю. Не люблю твои сборы. — Я вздохнула и поправила подол юбки. — Время сразу тянется, как резина.

— Пользуясь случаем, сразу после приезда зову тебя в кино. Фильм выбирай сама.

Я изобразила недовольство, закатив глаза.

— Хоть бы раз сам выбрал.

— С меня билеты, с тебя сюжет — так заведено, — усмехнулся Даня. — Когда ты пошла со мной на марафон «Техасской резни бензопилой», тебя чуть не стошнило. Не хочу больше рисковать.

— Ты не видел, что со мной было, — проворчала я, — когда в четырнадцать лет Веня заставил меня посмотреть «Человеческую многоножку». Меня тошнило ещё неделю, а от слова «многоножка» я до сих пор ловлю вьетнамские флешбэки.

Даня засмеялся, опустив подбородок, и отливающие медью пряди упали ему на лоб.

— Ты и правда Ромашка, — усмехнувшись, ответил он и покачал головой. — Слишком нежная и впечатлительная.

Я только небрежно хмыкнула в ответ. И вовсе я не нежная — такие спортсменами не становятся. Я никогда не боялась боли или крови, мои коленки регулярно разбивались о жёсткую прорезиновую беговую дорожку — некоторые противники не чурались ставить подножки, а вы попробуйте затормозить на скорости восемнадцать километров час и пролетите через свою голову добрые три метра.

И тем более я не впечатлительная — просто мне не нравится смотреть, как обезумевшие психи в масках Крика, противогазах или человеческих скальпелях кромсают людей. Зато Даня такие фильмы обожает.

— Зато, — я выпрямилась и расправила плечи, — я щёлкаю детективные фильмы и сериалы как орешки. Быстро угадываю, кто настоящий убийца.

Даня прищурился, глядя в экран с лёгкой улыбкой.

— При повторном просмотре?

Блин, подловил.

— Об этом история умалчивает.

Макеев заразительно засмеялся, но его смех потонул в трели предупредительного звонка. Это означало, что через сорок секунд прозвучит второй — этого времени должно хватать, чтобы ученики вернулись в классы и заняли свои места.

— Ладно, я расстроен чуть меньше, потому что целую неделю не слышу этот тупой звонок, — поморщился парень и поправил наушник в ухе. — Уже убегаешь?

— Ага, — вздохнула я и, подняв с пола рюкзак, закинула лямку на плечо. — На этой неделе всё расписание вверх дном из-за болезни математички. Сейчас мой са-амый любимый предмет.

— Химия? — догадался Даня и сочувственно поджал губы. Хотя я знала, что он сдерживал смешок. В каждом семестре у меня стабильно выходила пятёрка, но это не мешало мне всей душой ненавидеть Менделеева и его таблицу. — Тогда удачи. Если я вечером не отвечу, то знай — тренер сделал из нас отбивные себе на ужин.

В ответ я засмеялась и, послав воздушный поцелуй, отключила звонок. Оставалось не больше десяти секунд, чтобы добежать до кабинета: тех, кто переступает порог со вторым звонком или секундой позже Мегера — она же Алла Семёновна — штрафует вопросами из задачника по ЕГЭ.

***

Центральное Чертаново. Новостройка. Квартира Лебедевых.

18:13. Пятница.

— Не слишком ли ты нарядная для обычной вписки? — с ехидством поинтересовался Веня, когда я при полном параде спустилась на первый этаж. — Хорошо, что отца нет дома, иначе он отправил бы тебя смывать всю эту штукатурку.

Брат покрутил пальцем у лица, и я в ответ закатила глаза.

— Не могу же я прийти туда в пляжных шортах.

— Конечно нет. — Веня покосился в сторону панорамного окна в гостиной. — Зима же.

Справедливости ради старший брат всегда говорит, что я нарядилась, если на мне что-то, кроме школьной формы или домашней одежды.

Отмахнувшись от него, как от назойливой мухи, я обогнула лестницу и вышла в прихожую, где домработница Эля прибиралась в шкафу с верхней одежды. Заметив меня, она вздрогнула и едва не упала вместе с маминой норковой шубой. Свою ногу женщина попыталась втиснуть в босоножку на каблуке. Интересный образ.

— Здравствуй, Ниночка, — пробормотала Эля, заталкивая шубу обратно в шкаф. Её щёки покрылись стыдливым румянцем, и она начала психовать из-за того, что норка не влезала.

— Ты про чехол забыла, — негромко подсказала я, указав на валяющуюся возле босоножек белую ткань.

— Ага, точно, — спохватилась женщина и покраснела ещё сильнее.

Хорошо, что за примеркой застала Элю я, а не отец. Он бы в ту же секунду вышвырнул прислугу за порог вместе с босоножками, которые она мерила. И чтобы показать, что я ничего не скажу хозяину дома, я демонстративно повернулась к зеркалу в пол и отряхнула невидимую пыль с рукавов.

Эля всё копошилась, пытаясь запихнуть шубу в чехол и бросала в мою сторону нервные взгляды, словно я в любую секунду могла развернуться и наорать на неё. Зашлёпали тапочки по полу, и Эля снова уронила шубу, испуганно ойкнув. Но мама не возмутилась, а радостно воскликнула:

— Ой, Элечка, хорошо, что ты её достала! Отправь, пожалуйста, шубу в чистку, я испачкала рукав.

— Конечно, хозяйка, — раболепно проговорила Эля и в обнимку с чехлом попятилась в гостиную. Мы с мамой проводили её удивлёнными взглядами.

Домработница ни разу не называла маму «хозяйкой», только по имени — Людмила.

Махнув рукой, мама повернулась ко мне и опустила ладони на плечи.

— Ну до чего же ты у меня красавица, дочка!

Я с довольным видом оглядела свой наряд на вечер: свободная в рукавах лимонно-жёлтая рубашка, брючные шорты цвета жжёного сахара на ладонь выше колена, телесные капроновые колготки и накинутый на плечи серый кашемировый свитер. На ногах сияли белизной гетры, и я ещё раздумывала, какие лоферы надеть: коричневые или чёрные. Может, такой наряд и не подходил для тусовки на квартире у одноклассника, но мне нравился этот стиль — она напоминал об Англии, где я провела целый месяц лета в прошлом году.

Мама поправила заколку-бант на волосах и разгладила складки на рубашке.

— Надеюсь, тебе не нужно напоминать про алкоголь?

— Конечно нет, — я приблизилась к зеркалу, чтобы кончиком ногтя подправить контур коричневой помады на губах. — Ты же знаешь, я всегда слежу за трезвостью своего рассудка.

— Твой брат мне также говорил, — мама скосила глаза на Веню, вышедшего в прихожую. — А потом его пришлось везти в больницу с отравлением алкоголем.

— Я же говорил, — закатил глаза брат и, скрестив руки на груди, прислонился плечом к стене, — там пицца была несвежая.

— Конечно, — прыснула со смеху я, — и от тебя вовсе не пахло, как от ликёро-водочного завода.

— Карликам слово не давали, — зло зыркнул на меня глазами Веня и, выпрямившись, расправил плечи. — Что ты там сказала? Прости, не расслышал.

Боже, как банально. В ответ я закатила глаза и показала брату средний палец, по которому мама тут же недовольно шлёпнула.

— Прекратите использовать этот жест, — она ударила и по руке Вени. — Из-за вас Тёма с Мариной показали его воспитательнице в садике! Я чуть со стыда не сгорела, пока она меня отчитывала! И кто из вас, — она перевела указательный палец с меня на брата, — научил их слову «сука»?

Мы с Веней одновременно показали друг на друга.

— Он!

— Она!

— Ясно всё с вами, — засмеялась мама. Меня она похлопала по голове, а Веню — по животу. До его головы не достала бы. — Ладно, дорогая, если вдруг заскучаешь и захочешь домой, позвони мне, я за тобой приеду.

***

Северное Чертаново. Панельная многоэтажка. Квартира Сомовых.
19:02. Пятница.

Квартира Феди Сомова была до отказа забита людьми — и далеко не все были из нашей школы. И далеко не все вообще были школьниками.

Я с трудом перешагнула сваленную в кучу обувь, робко протиснулась мимо толпы взрослых парней лет двадцати и быстро пожалела, что надела белые гетры. Пол в просторной квартире застилал дубовый паркет, и в свете ламп на нём переливались лужи. Девушка, шедшая впереди меня, наступила на липкое пятно и смачно выругалась — её носок наполовину сполз, прилипнув к полу.

В квартире Сомова я была впервые и чувствовала себя неуютно и потерянно, пытаясь отыскать в толпе лица девочек. Обычно, собираясь куда-то, мы договаривались встретиться на полпути или заехать друг за другом. Но не этим вечером: Вероника написала пятнадцать минут назад, чтобы я не ждала и поднималась наверх — их с Таней и Аллой подвозили мама Ники, и они попали в пробку на шоссе из-за аварии автобуса с мотоциклом.

Эта ситуация заставила меня нервничать. Я будто шестым чувством понимала, что что-то не так. Подмывало позвонить маме и попросить меня забрать, но это было бы глупо — мне почти семнадцать, я гордый подросток и вдруг попрошусь домой, словно мне снова десять и меня отправили в лагерь на две смены? Ну нет.

Найдя укромный уголок — коих в квартире практически не было, — я попыталась позвонить Дане, но он не отвечал. Должно быть, тренер всё-таки решил отужинать футболистами. Или просто назначил ещё одну тренировку — лёгкую, чтобы настроить перед игрой. Я записала ему в кружок окружающую обстановку, а затем своё лицо, выражающее тоску.

Затем я попыталась связаться с Вероникой, но она отклонила звонок и тут же написала, что они скоро будут, минут через десять. Может через двадцать. Ну офигеть теперь, блин.

Поджав губы, я убрала телефон в маленькую сумочку, перекинутую через плечо, и огляделась. Куча незнакомых лиц — попыталась выцепить хоть кого-то из класса или школы, с кем я перебрасывалась хотя бы словом, но всё без толку.

Обычно я легко заводила новые знакомства — мне это даже нравилось, — но здесь меня не тянуло расширять круг друзей. Большинство уже были пьяными, словно прибыли сюда после того, как напились. Парочки жались вдоль стен и облизывали друг другу лица, совершенно не обращая внимания на тех, кто стоял рядом. Группка парней постарше с хитрыми и размякшими от градуса и тепла лицами потянулись на балкон, чтобы раскурить по кругу травку. Дверь они оставили приоткрытой, и в квартиру потянуло сладковатым дымом. Поморщившись, я протиснулась через толпу и оказалась на кухне.

Музыка здесь была чуть тише, а народа — меньше. Девушка, которая несколькими минутами ранее вляпалась пяткой в липкое пятно, стояла у стола и смешивала «отвёртку»: водку с апельсиновым соком. Открутив крышку с бутылки, она с задорным смехом щёлкнула пальцем, и та улетела в угол. Заметив мой взгляд, девушка вопросительно вскинула брови.

— Тебе тоже сделать?

Я отвела взгляд и покачала головой.

— Нет, спасибо.

Пожав плечами, девушка вернулась к приготовлению напитка, а я залезла в холодильник в поисках чего-то безалкогольного: остатки сока утекли в «отвёртку». Но в холодильнике, наполовину пустом, был только алкоголь — в основном только пиво. А на самом верху стояла кастрюля, из которой торчал половник.

Хлопнув дверцей, я снова огляделась по сторонам. Кажется, из безалкогольного в этой квартире была только вода из-под крана и тот самый суп. Мне следовало подумать об этом раньше и взять себе колу или фанту. На душе поселилось гадкое чувство — когда с самого начала всё идёт не так, как должно, появляется ощущение, что нужно уходить. У меня резко испортилось настроение. И Макеев всё ещё не ответил, а мне как никогда хотелось с ним поболтать.

На подоконнике в кухне я просидела следующие пятнадцать минут, пока на телефон не пришло сообщение от Вероники. Они приехали. Спрыгнув, я быстрым шагом вышла в зал, где музыка стала громче, а воздух горячее. Липкий запах алкоголя и сигарет оседал тонким слоем на одежде и волосах, от чего стало ещё противнее.

Подруг я отыскала возле импровизированного бара: обеденного стола, заставленного бутылками и использованными одноразовыми стаканчиками. Среди них валялись окурки, часть из них затушили прямо о скатерть, которой был застелен стол. Интересно, как это объяснит Федя Сомов своей матери — скатерть была дорогой, из тонкого шёлка с голубой вышивкой в виде нежных цветков незабудок.

— Нинка! — радостно взвизгнула Вероника, бросившись мне на шею. В нос ударил аромат её парфюма унисекс и горечь табака — Шарипова не курила, и поэтому меня очень удивила тлеющая сигарета, зажатая у неё в руке. — Ну наконец-то! Думала, мы сегодня не доедем! Ты прикинь!..

Она принялась громко болтать, и Таня с Аллой поддакивали ей. Девочки громко смеялись, говоря одновременно и перебивая друг друга, от чего вся их история смешалась в моей голове бессвязной кучей. Я улыбалась, слушая их, и кивала там, где было нужно.

— Девчонки, чё вы без напитков? — спросил Федя, появившись из ниоткуда. Он постучал пальцем по горлышку бутылки с кофейным ликёром. — Говорят, это имба! Моя бывшая разбавляла его шампусиком — самое то для вас.

Вероника, Таня и Алла с радостью поддержали его идею, из-за чего у меня глаза полезли на лоб. Я тронула Шарипову за руку.

— Ник, ты уверена? У нас же завтра тренировка.

— Ой, — Вероника отмахнулась, подставляя стаканчик под тягучую жидкость цвета кофе, разбавленного молоком, — и что? До вечера уже всё выветрится.

Может и так, но я всё равно считала это плохой идеей. Раньше у нас не было тренировок по выходным, но после того, как Дина из нашей группы пришла на занятия со стойким запахом перегара, тренер решил, что у нас слишком много свободного времени. И я боялась представить, что будет, когда он учует запах от Ники и Тани, которая тоже была в команде.

Напились девочки в два счёта, а затем принялись за меня.

— Ну же, — сверкая глазами, Шарипова настойчиво тянула свой стакан к моему лицу, — да хоть глоток сделай!

Мы отбились от толпы и уселись на небольшом диванчике — подруги обступили меня со всех сторон, и от их кофейного дыхания кружилась голова.

— Нет, я не буду, — покачала я головой, прижав пальцы к ободку стаканчика, в котором плескалась ароматная жидкость. — Боже, да убери ты его от моего лица!

С каждой минутой, проведённой в квартире Сомова, я всё сильнее жалела, что вообще решила прийти. Веня был прав — это не тусовка, а самая обыкновенная вписка. И меня злило, что подруги так настойчиво пытались меня напоить. Им хотелось втянуть меня в коллективную ответственность перед тренером.

Вероника была высокой и крупноватой, однако это не мешало ей добиться отличных результатов в беге. Во мне же роста — полтора метра с кепкой и вес, стабильно державшийся на отметке сорок килограммов. Одного глотка двадцатиградусного ликёра свалит меня с ног. И всё же девочки хихикали, думая, что это весело и что они запросто меня уломают. А я давно перестала смеяться и начала огрызаться. Но они уже опьянели и совершенно этого не замечали. Их щёки раскраснелись, а глаза лихорадочно блестели.

— Кста-ати, — Вероника вдруг отвела стакан от моего лица и прижалась ближе, ткнув пальцем куда-то в толпу, — вон тот парень уже минут десять пялится на тебя!

Я машинально посмотрела, куда она указывает. В стороне, сложив руки на груди и удерживая бутылку пива, стоял парень. Трудно было определить его возраст — сейчас многие подростки выглядят взрослыми, а взрослые — кажутся несовершеннолетними. Парень действительно смотрел на меня, но я даже не удосужилась разглядеть его и запомнить — оценить — внешность. Он был мне неинтересен, как и все парни. У меня есть Макеев, а я не из тех, кто засматривается на других, будучи заинтересованной в одном единственном. Верность — мой конёк и всё такое.

— И что? — равнодушно ответила я, повернувшись к подруге.

— В смысле «и что»? — Вероника поперхнулась ликёром. — Ты ему явно понравилась! А он тебе?

Таня и Алла противно захихикали, словно маленькие тролли, предвкушающие какую-то пакость.

— У меня есть парень, — отрезала я, и мой голос прозвучал резче, чем того хотелось. Возможно, они просто меня достали. — И мне не нравится никто, кроме него.

— О боги, — тяжело вздохнула Ника и закатила глаза. — Разве Макеев сейчас здесь? — Она обвела рукой зал. — Нет, его тут нет!

— Вот-вот! — поддакивали девочки.

— Так что, — довольно усмехнулась Шарипова и закинула ногу на ногу, — просто дай ему... — Многозначительная и оскорбительная пауза затянулась. — Зелёный свет! Простой флирт на тусовке — это же классика.

— Знаете, — я отпихнула подруг от себя и поднялась на ноги, одёрнув шорты, — думаю, мне уже пора.

Я собиралась написать маме, чтобы она забрала меня, но Алла вдруг выхватила телефон и, спрятав руки за спиной, игриво захихикала.

— Отдай, — попросила я, протянув раскрытую ладонь. — Алла, пожалуйста, верни телефон.

— Какой телефон? — удивлённо округлила она глаза и продемонстрировала пустые руки. — У меня его нет!

— Так он у меня, — заржала Таня, вертя мой мобильник перед носом. Я попыталась выхватить его, но она ловко увернулась и отбежала за спину Вероники, которая, поддавшись вперёд, обняла меня и поволокла вглубь гостиной.

— Ну чё ты, шуток не понимаешь? — смягчившись, она потрепала меня по щеке, а затем мазнула по ней липкими от ликёра губами. — Ладно, извини. Возможно, мы чуть переборщили.

Я вывернула шею, пытаясь найти Таню, у которой был мой телефон.

— Где Таня? Она же только что была тут.

— Не знаю, — беззаботно пожала плечами Вероника, — поссать, наверное, пошла.

Меня охватили переживания. Таня могла разбить, утопить или попросту потерять мой телефон — и тогда мне пришлось бы врать отцу, как это случилось. Ведь знать о том, что я была на вписке, он не должен ни в коем случае. Пока отец за городом со своими коллегами — другими судьями, — в нашей семье ослаблялись вожжи, но расслабляться нельзя было.

Вероника подтащила меня к груде рюкзаков и сумкам, лежащих друг на друге в углу комнаты. Покопавшись в ней и отшвырнув пару чьих-то клатчей, она достала из своего рюкзака две бутылки колы. Одну протянула мне.

— Забыла про них, — широко улыбнулась подруга. — Попросила маму заехать в магазин — на случай, если ты откажешься пить.

Плохое настроение от поведения подруг чуть померкло, и я смогла искренне улыбнуться. С трудом открутив крышку, я сделала глоток и поняла, как же сильно хотела пить — с прихода в квартиру во рту не было ни капли. Сделав ещё несколько глоткой, я с облегчением вздохнула и вытерла пальцами влажные губы.

— Спасибо, Ник.

— Да не за что, — отмахнулись подруга, словно это нечто само собой разумеющееся. — Давай ещё потусим, а? Хочу добраться до телефона Сомова и включить, наконец, нормальную музыку. 

Под «нормальной» она, конечно же, подразумевала Анну Асти.

Лёгкое головокружение настигло меня в центре комнаты в окружении толпы на третьем треке. Становилось жарко, и я повыше закатала рукава рубашки, пытаясь охладиться. Но не помогло — я словно стояла под палящим солнцем, и кожу стремительно припекало. На лбу и под носом выступили бисеринки пота. Обмахнувшись ладную, я посмотрела на беззаботно танцующую Нику, которая чувствовала себя прекрасно. А меня качнуло от нового вращения комнаты — уже более ощутимого и угрожающего. Перед глазами завертелись пятна, отбрасывание стробоскопом, и к горлу подступила лёгкая тошнота.

— Мне нужно подышать воздухом, — прокричала я Веронике на ухо, ухватив её за вскинутую к потолку руку.

Подруга удивлённо моргнула и кивнула.

— На балкон?

— Лучше в подъезд, — ответила я, понимая, что на балконе воздуха ещё меньше — там пахнет сигаретами и травой.

Вероника с готовностью переплела наши руки и повела меня сквозь толпу. Люди вокруг не замечали нашего движения, и я получала болезненные тычки в бок и в спину. Вдруг кто-то махнул рукой под бит и попал мне по уху. В голове оглушительно зазвенело, и я ощутила, как у меня подогнулись ноги. Я попыталась вернуть равновесие, но тело резко отказалось слушать команды мозга. Рухнула прямиком в руки Вероники.

— У-у, — протянула она мне на ухо, вытаскивая из толпы. — Тебя чего так развезло? Ты же не пила!

— Не знаю, — попыталась было ответить я, но язык прилип к нёбу. Из горла вырвалось лишь невнятное бульканье.

Внезапная, как и оцепенение, тревога охватила меня, заставив паниковать. Сознание отчаянно брыкалось, пытаясь прогнуть под ступающую темноту. Может, у меня оторвался тромб? Или это инсульт?

Сердце гулко забилось в горле и отдавало набатом в ушах, заглушая музыку. Я ждала спасительный глоток свежего воздуха, но его всё не было, а Вероника продолжала куда-то меня нести, закинув мою руку к себе на плечо.

Последнее, что я распознала среди гула голосов, было:

— Давайте, на кровать её.

Чья-то рука грубо дёрнула за ткань рубашки на груди. Пуговицы запрыгали по полу неожиданно громко, словно вся квартира Сомова погрузилась в мёртвую тишину. А потом я отключилась.

***

Северное Чертаново. Панельная многоэтажка. Квартира Сомовых.
11:23. Суббота.

Пробуждение походило на моё представление, каково это — выбираться из болота. Я хваталась за протянутую мысленно палку и медленно двигалась к берегу. Но снаружи болота ждали только камыши, а палка резко исчезала прямо в руках.

Судорожно втянув носом затхлый душный воздух, я с трудом открыла глаза и уставилась на полоску света на потолке. Мгновение застыло в гнетущей тишине и отвратительном запахе. Медленно повернув шею, я попыталась разглядеть его источник, и сдавленно охнула — виски отозвались тупой болью, а к горлу подступила тошнота. Меня вырвало на подушку.

Лёгкие жгло кислотой, желудок скрутило тушим узлом — я никак не могла прокашляться и думала, что так и умру, захлебнувшись собственно рвотой. Но наконец содержимое желудка закончилось, и я попыталась сесть, вытирая рот.

Это была комната. Кажется, спальня родителей Сомова. Я же всё ещё в его квартире?

Большая двуспальная кровать, две тумбочки возле каждого спального места, большой шкаф с резными ручками в форме лебединых голов и розовая сорочка, брошенная на светло-бежевый пуфик. Это точно была комната взрослой женатой пары. Мутный взгляд скользнула по фоторамкам на белых обоях и наткнулся на семейный портрет — Федя Сомов, мужчина, женщина и маленькая девочка лет пяти.

Я неизвестно как оказалась в этой спальне и сидела на разобранной кровати. В ногах запуталось одеяло, а влажная простыня скомкалась под бедром. Из приоткрытого, но зашторенного окна по полу скользнул сквозняк, и я поёжилась, покрывшись гусиной кожей. Соски резко стали твёрдыми, и я поняла, что сижу в кровати родителей Сомова абсолютно голая.

Осознание своего положения медленно дошло до плохо соображающего мозга, и я встрепенулся. Блять. Блять. Блять.

Никаких других слов в голове не возникло. Потянув одеяло повыше, чтобы накинуть на плечи, я попала пальцами во что-то вязкое и липкое. Белая масса почти застыла, но я сразу поняла, что это. И меня снова затошнило.

Сдержав порыв, я сползла с кровати и почти вслепую зашарила по полу в поисках одежды. Каждое движение отдавало в висках утроенным приступом боли. Морщась, я сумела отыскать своё бельё и шорты — они кучей валялись под кроватью. Моя рубашка — истерзанная и разодранная лежала у окна. Истерика заклокотала в горле, но я сдержала слёзы — больше всего мне хотелось как можно скорее убраться из этой квартиры, а не думать о том, что произошло в этой комнате. С тихой истерикой я насухо вытерла ладонь о пушистый коврик.

Так нельзя было делать. Как и оставлять весь тот ужас на кровати, но я не могла заставить себя даже обернуться на неё. Я доползла на коленках до двери и, нажав на ручку, распахнула её.

В квартире стояла абсолютная тишина. Утром, залитая дневным светом, она выглядела совсем иначе, а ещё я не увидела ни одного человека. Только что я стояла в толпе пьяной и танцующей молодёжи, а вот в другую секунду словно переместилась в зазеркалье, где кроме меня нет ни одной живой души.

Но душа всё-таки нашлась, правда одна. Сам хозяин квартиры спал на диване, приоткрыв рот и широко раскинув во все стороны конечности. Ни Вероники, ни Тани, ни Аллы не было. Придерживая разорванную рубашку на груди, я тихо поднялась на ноги и беззвучно пошла в прихожую. Но остановилась, заметив то, на что не обратила внимания вчера. У стены, рядом с домашней пальмой в горле, куда кто-то побросал бычки от сигарет, стоял большой аквариум без рыб. Там были красивые домики, дно уложили яркими ракушками, мягко покачивались искусственные водоросли и пузырился кислород, пускаемый в воду по трубочке. А рыбы — четыре оранжевых рыбки-клоуна, как из мультфильма «В поисках Немо» — лежали сверху на стекле. Дохлые. Я как заворожённая уставилась на рыбьи трупики, а затем опустила взгляд на дно аквариума. Там был мой телефон. Застрял между кораллом и голубым домиком.

Сдерживая слёзы, я отодвинула верхнее стекло вместе с рыбками и, поднявшись на носочки, запустила руку в воду. Телефон трижды выскользнул прежде, чем я сумела крепко сжать пальцы и вытащить его.

На кнопку включения он не реагировал. С вероятностью двести процентов он сдох. Как и эти рыбки.

В прихожей на коврике стояли только мои коричневые лоферы. Их аккуратно поставили в самом центре, носок к носку, пятка к пятке. На крючке висела моя куртка. А я помнила, как бросила её в кучу верхней одежды в углу — на вешалке к моему приходу не было места.

Медленно втиснув в обувь голые ноги, я натянула куртку и, нашарив банковскую карту во внутреннем кармане вместе с ключами от дома, тихо вышла из квартиры.

***

Центральное Чертаново. Новостройка. Квартира Лебедевых.
23:49. Воскресенье.

Я очень хорошо запомнила мамин разочарованный взгляд, с каким она встретила меня на пороге. Он въелся в память, словно мой мозг был сургучом, а выражение её лица — печатью.

Оказывается, я написала ей поздно вечером и сказала, что заночую у Вероники. Но по моему разбитому внешнему виду ей стало понятно, что я там не была. Едва взглянув на себя в зеркало, я поняла — она решила, что я напилась. От меня и пахло соответствующе. Этот запах не смылся — казалось — и после четвёртого принятия душа.

О том, что случилось и в каком месте и состоянии я себя обнаружила, не сказала ни маме, ни старшему брату. Просто не смогла. Да и не понимала я толком, что случилось. Моё тело не давало совершенно никаких подсказок: голова болела до самого вечера, и так паршиво я себя никогда не чувствовала. Меня без конца тошнило и от слабости мелко дрожали руки — так бывало у Дани, когда он за день, увлёкшись, выпивал несколько банок энергетика. Тремор рук — признак мощного воздействия на нервную систему.

Я проснулась голая, а на одеяле застыла чья-то сперма — конечно, были очевидные мысли по этому поводу. Но, кажется, меня не насиловали, секса тоже не было. Я не чувствовала никаких тревожных признаков ниже пояса: живот не болел, мышцы не были скованы, никаких покраснений или других признаков механического воздействия. Всё было чисто. Как обычно. Я старалась рассуждать об этом холодно и зрело, не поддаваясь панике. Но она присутствовала — как тень стояла за моей спиной и робко касалась кончиками пальцев.

Мама злилась на меня весь день, но всё же сама позвонила тренеру и сказала, что я подхватила кишечный грипп. А затем принесла в комнату чашку с куриным бульоном, приготовленный нашей кухаркой, варёное яйцо и плошку с сухариками. Поесть я смогла только ближе к вечеру, когда тошнотворное состояние начало отступать.

На замену мокрому телефону пришлось достать старый, но я так и не решилась поменять симку и включить его. Даня наверняка писал мне и звонил, а я не знала, что ему сказать. Потому что не знала, что произошло. Последнее, что я помнила, как мне резко стало плохо. Дальше — чернота и обрывки разговора, которые не отложились в памяти.

Веня, заглянувший в мою комнату после отбоя близнецов, сказал, что я выгляжу так, будто обдолбалась вчера, а теперь мучаюсь от отходняка. Он посмеялся и потрепал меня по спутанным после душа волосам. А я наконец поняла, что случилось.

Наркотики.

Они попали в мой организм и отключили меня почти на двенадцать часов. Но я ничего не ела и не пила в квартире Сомова. Ничего... Кроме колы, которую дала мне Вероника.

Сама мысль, что в газировке мог быть наркотик, была абсурдной, но я всё равно попыталась вспомнить, как именно открывала бутылку. Был ли характерный щелчок или она легко поддалась? Но так и не смогла. В тот момент я не обратила на это внимание, потому что не ждала подвоха. Не ждала подставы.

И мой телефон на дне аквариума...

В душу закралась паранойя, которая усилила присутствие паники. Теперь они вдвоём насиловали мне душу, вгрызаясь зубами. В субботу телефон так и остался выключенным. А в последний выходной перед учебной неделей мама принесла мне новый, последней модели, хотя я ничем его не заслужила.

Присев на край моей постели, мама погладила меня по ноге и ласково сказала:

— Доченька, я не злюсь. Понимаю, у каждого подростка рано или поздно случается подобное... Ты хотя бы сама смогла дойти до квартиры в отличие от твоего братца.

— Если бы Нинка вернулась ночью, — заорал Веня из коридора, — то точно на карачках!

— Прекрати подслушивать! — крикнула в ответ мама и покачала головой. — Жаль, конечно, что ты утопила телефон в унитазе.

— Прости, — горечью сказала я, сглотнув вязкий ком.

Хотелось рассказать маме о том, что случилось. Очень. Я доверяла маме, но не отцу. Узнав о случившемся, она точно пойдёт разбираться. Вспыхнет скандал, о котором обязательно узнает отец. А его я не боялась разочаровать — его я боялась разозлить. Он никогда не бил ни меня, ни Веню, ни, тем более, близнецов. Но одного его мрачного взгляда и глубокой складки между бровями достаточно, чтобы по-настоящему обосраться. Никто не захочет злить Евгения Лебедева.

— Ничего, доченька, — мама погладила меня по волосам, а затем наклонилась, чтобы поцеловать в переносицу. От неё ненавязчиво пахло кондиционером для белья с ароматом роз и шоколадом, пятнышко которого осталось в уголке рта. — Ты только помни о своих целях, да? Разве стоит один вечер такого веселья этого состояния и риска вылететь из команды? Ты не для того столько трудишься как в школе, так и в центре.

— Да, мам, — едва заметно кивнула я, зарываясь глубже под одеяло, чтобы запутаться и потеряться в кровати до конца жизни. — Я больше так не буду. Подобное не повторится, обещаю.

— Верю тебе, Ниночка, — улыбнулась мама, поправив одеяло. — Ты же у меня умничка. Как себя чувствуешь? Завтра пойдёшь в школу?

— Да.

Мне нужно было в школу, чтобы разобраться со случившимся, потому что сделать этого по телефону я так и не смогла. А это сделать было просто необходимо. Потому что... Какого чёрта?

К тому же мне просто физически требовалось увидеть Даню. Обнять его, прижаться к груди, извиниться за то, что исчезла, и расплакаться, потому что так и не сделала этого за два дня. Эмоции звучали фоном, как шум города за окном, и требовали выхода. И только закалённый спортом дух не давал мне совсем расклеиться.

— И, мам, — я схватила маму за руку, когда она уже поднялась на ноги, — спасибо за телефон.

— Не за что, доченька. — Она послала воздушный поцелуй и подмигнула. — Не будешь же ты ходить с позапрошлой моделью, да?

Когда дверь за ней закрылась, я отвернулась к окну и сжала зубами уголок одеяла. Ненавижу лгать. Особенно маме. Потому что она верит всему, что слышит — будь то ноу-хау техники по похудению или слова её собственных детей.

Слёзы выступили на глазах, но я не дала им пролиться. Заставив себя проглотить тугой ком вины и тревоги, я приподнялась на подушке и, щелкнув кнопкой ночника, погрузила комнату в темноту.

***

Центральное Чертаново. Лицей № 166 им. Чайковского П.И.
8:46. Понедельник.

Пальцы без конца теребили лямку рюкзака. Я стояла перед воротами школы под лысым тополем и никак не могла решиться, чтобы зайти на территорию. Улыбка, которой я одарила на прощание маму, подвёзшую меня до школы, сползла с лица, едва машина скрылась за поворотом.

Пальцы вновь затряслись как в субботу утром. Перед глазами снова пронеслись картинки с того вечера: Вероника и её кола, Таня, сбежавшая с моим телефоном, который на утро оказался на дне аквариума. странное поведение подруг на тусовке — я думала об этом опять и опять, пока ехала и делала вид, что слушаю мамину болтовню о планах на длинные февральские выходные. Кажется, она хотела организовать для всей нашей семьи поездку в загородную базу отдыха где-то в Подмосковье — деревянный дом, настоящий камин, прогулки по зимнему лесу. Её так воодушевила идея с глэмпингом, что я не решилась портить её хорошее настроение своим отвратительным.

Мимо прошла группа галдящих учеников средней школы, и я наконец решилась зайти в раскрытые ворота, сжав в руке магнитную карту, которую прикладывают к турнику на входе. Погода стояла просто отвратительной — в тон моему настроению. Хоть я больше не чувствовала себя так, как на выходных, но голову всё ещё прихватывало от фантомных спазмов боли.

Первое, что я заметила, когда шла ко входу своего корпуса, — внимание. Ученики пялились на меня во все глаза. Это вынудило замедлить шаг и заозираться по сторонам. Каждый, с кем я сталкивалась взглядами, пристально смотрел на меня. На лицах одних застыла гримаса отвращения, кто-то смеялся и лишь немногие смотрели с искренним недоумением, словно не понимали, что я вообще тут делаю.

Их взгляды скреблись под кожей граблями. Спина мгновенно покрылась липким потом, а лицо покраснело от излишнего внимания, причины которого я не понимала.

Второе, что я заметила, когда снова ускорилась, — спина Макеева. Его высокая фигура выделялась на фоне остальных. Он стоял возле крыльца, поставив правую ногу на нижнюю ступень. У него эта привычка появилась из-за футбола — обычно под его подошвой медленно перекатывался мяч. Сердце забилось чаще от облегчения. Хотелось с разбегу врезаться в него и резко обнять. Но меня останавливали люди вокруг. Они всё ещё пялились. Некоторые достали телефоны и направили их в мою сторону.

— Даня! — негромко крикнула я, привлекая внимание своего парня. Хотелось, чтобы он сам подошёл, отбился от компании своих школьных друзей. Он выпрямился и медленно обернулся.

Третье, что я заметила, застыв на месте, — ненависть на лице Макеева. Она была направлена на меня и сжигала весь воздух между нами. Мышцы тела превратились в желе, а кости — в железные прутья, что отказывались сгибаться.

Скользнув по мне полным брезгливости взглядом, он отвернулся и, бросив что-то парням, которые тоже заметили меня, стал быстро подниматься по ступеням.

Очнувшись и скинув с себя оковы оцепенения, я побежала за ним. Кто-то заржал мне вслед.

Макеева я нагнала в холле — забыла про турникет и чуть не перелетела через него, врезавшись в перекладину бедром.

— Даня, постой!

— Мне неинтересно, — бросил он через плечо, расстёгивая на ходу куртку.

— Что «неинтересно»? — не поняла я. Сердце в груди испуганно билось, как запертая в клетке птичка, почувствовавшая в воздухе запах смертельного газа. — Боже, да постой!

— Слушать твои оправдания.

— Что? Но я не собиралась...

Макеев резко затормозил, и я схватилась за его локоть, чтобы не упасть. И когда он отбросил мою ладонь, словно мусор, моё сердце замерло и с грохотом упало вниз.

— Убери. От меня. Свои. Руки, — процедил парень сквозь зубы и отступил на шаг.

— Даня, — прошептала я и вздрогнула всем телом, услышав голоса вокруг. Затравленно огляделась и поняла, что внимание всех присутствующих обращено к нам. Как и телефоны. — Даня, объясни, что происходит? Почему... Почему все смотрят на меня?

Даня зло усмехнулся и нервно провёл ладонью по волосам. Он сохранял внешнее спокойствие, но я слишком хорошо его знала.

— А ты думала, никто не узнает, да? — с раздражением спросил он. Точнее нет, он ядовито выплюнул эти слова мне в лицо. — Что я не узнаю? Так нет, нашлись добрые люди, открыли мне глаза на то, какая ты шлюха, Лебедева.

Я отшатнулась от него, как от удара, широко распахнув глаза. Его слова впились острыми лезвиями мне в сердце, кромсая этот жалкий кусок мяса. А у окружающих они вызвали приступ ехидного смеха — мои одноклассники и другие ученики смотрели так, словно наслаждались моим унижением.

— Я тебя не понимаю, — дрожащим голосом сказала я, отчаянно мотая головой. — Что случилось?

Макеев демонстративно закатил глаза и вытащил из кармана телефон. Пальцы быстро задвигались по экрану, и он повернул его ко мне. Я хотела было взять его в руки, но он предупреждающе рявкнул, отводя телефон:

— Руки, блять, убрала.

Я снова вздрогнула и сжала мокрыми пальцами подол школьной юбки, торчащей из-под куртки. Экран перед глазами расплывался из-за выступивших слёз, но это не помешало мне разглядеть фотографию.

Знакомая комната. Двуспальная кровать. Моё голое распростёртое тело. И незнакомый парень, лежащий сверху на мне. Тоже голый. Снимали со стороны, будто украдкой. Но в кадр попало всё, что никто из посторонних не должен был видеть.

Судорожный вздох застрял поперёк горла, и я закашлялась, пытаясь набрать в лёгкие воздуха.

— Даня, я не... — начала было я срывающимся на хрип голосом, но Макеев перебил.

— Сперва я был уверен, что это фотошоп. — Он криво усмехнулся. С горечью, что пряталась в его глазах за маской злости. — Это первое, что я подумал, когда мне это прислали. А потом увидел родинку, похожую на морскую звезду. Твою родинку, Лебедева. Ту, что на заднице. Поняла, да?

Я чувствовала себя выброшенной на берег рыбой — стояла и глупо моргала, открывая и закрывая рот, пока по щекам катились крупные слёзы. От туши щипало глаза, спина насквозь промокла от пота, лицо горело от унижения, словно я стояла в школьном холле голая.

Хотя, так и было. Все вокруг тоже видели это фото. Видели меня голой. И никто не понял, что я без сознания. Никто не спросил, кто сделал это фото и зачем. Они сразу сделали вывод. Миниатюра реальной жизни в большом мире: никто не станет ждать правды и слушать твоих оправданий. Никто тебе не поверит, даже если им предоставишь доказательство. Они уже всё решили.

Что я, Нина Лебедева, изменила своему парню, как только он уехал на сборы. Что наша прекрасная идеальная пара была не больше, чем ложью с моей стороны. Что я просто притворялась.

Я смотрела на Даню с мольбой во взгляде. Умоляла его поверить мне, увидеть в моих глазах, что я никогда так не поступила бы. Что для меня важно его доверие, что я никогда не подвела бы его.

Что я люблю его.

Но Макеев не увидел. Мой мальчик-футболист, который подарил мне первый поцелуй, который провожал до дома поздними вечерами, который заплетал неумелые косички в моих волосах, который называл меня Ромашкой, когда никто не слышал. Он мне не поверил. Не увидел.

Развернувшись, он пошёл прочь, оставляя меня наедине со злорадно ухмыляющейся толпой. Они смотрели на меня, как волки на овцу. И во главе этой толпы стояла Вероника.

Моя лучшая подруга, скрестив руки на груди, широко улыбалась, глядя на меня. Она была такой довольной, словно исполнилась самая большая мечта её жизни. Словно мечтала увидеть моё падение. Это она обрезала крылья и толкнула меня в пропасть, притворившись, что хочет помочь.

Меня предали те, кому я безоговорочно верила. Тогда-то я и поняла, что доверие — самая ценная и самая неоценимая валюта в мире. Проблема лишь в том, что оно никому не нужно. Кто виноват: тот, кто предал доверие, или тот, кто доверял так слепо?

Всё, чего я хотела, чтобы Даня мне поверил. Чтобы Вероника не предавала моё доверие. И везде меня хлестнули по щекам, словно в назидание — никто не будет тебе предан просто «потому что», никто не будет тебе верить, потому что это ты.

А потом я снова совершила ту же ошибку — поверила Виргинскому. Но никто, кроме мамы, брата и Алисы, не поверил мне. Сколько ещё я должна наступать на эти грабли, чтобы усвоить урок?

Тот день был последним в старой школе. Я больше не пришла туда, даже документы забирала мама. Лицей и отец попытались замять конфликт с фото, ведь я была несовершеннолетней — это считалось распространением детской порнографии. Но источник фото так и не нашли, а я им не подсказала.

Мне хотелось обо всём забыть. Вернуться в тот день и остаться дома. Если бы я прислушалась к собственным ощущениям, то ушла бы ещё до прихода девочек. Тогда ничего не случилось бы. Но история не терпит сослагательного наклонения. Прошлое не воротишь, не сотрёшь и не замажешь, как ошибку корректором в тетради.

А потом мама узнала о предательстве отца. О его внебрачных детях. Так мне стало известно, что Вероника Шарипова — моя единокровная сестра. И она узнала правду раньше меня.

Всё, что Вероника сделала, было местью. За то, что у меня был отец. Я получила сполна за то, что всю жизнь жила в неведении. За то, что я дочь своего отца. Как и она.

Ещё один урок, что пыталась донести до меня жизнь: справедливости нет. И ты всегда будешь оправдываться за чужие ошибки.

Справедливость — это миф, наравне с древнегреческими сказками о богах, восседающих на Олимпе. Люди придумали её, чтобы утешить себя. Мы верим, что если будем честными, добрыми, открытыми, любящими — мир ответит нам тем же. Ведь нас учат: «Относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе». Но реально жестока: даже самые добрые и светлые сердца получают ножи в спины. И не потому, что заслужили, а потому что оказались рядом с теми, кто умеет ранить.

Вероника предала меня, потому что я доверяла ей. А Даня... Он просто струсил. Ему было удобнее поверить фотографиям, а не мне. Удобнее было отступить, примкнуть к стаду, чем защитить. Ведь как остальные посмотрели бы на него, встань он на мою сторону? Куколд, которому нравится смотреть, как «трахают его девку». Рогатые кусок идиота.

Когда доверие становится неудобным, его выбрасывают, как износившуюся вещь.