Чёрная Ведьма

Ночь была особенно тихой. Ветер стих, лес за окном застыл в чернильной неподвижности, словно сам затаил дыхание. Дом Колинзов погрузился в тревожный сон, такой же хрупкий, как тонкий лёд.
Дик проснулся от странного звука — будто кто-то звал его по имени. Голос был хриплым, старым, но при этом до странности женским, шипящим, словно сквозь тлеющий уголь:
— Дииик... иди ко мне...
Он сел на кровати, сердце бешено колотилось, глаза пытались прорезать темноту. Звук повторился. Глухой, придушенный, будто доносился из-за двери. Не разбудив сестру, мальчик, дрожа, подошёл и осторожно приоткрыл её.
В проёме стояла она.
Сгорбленная старуха с длинными спутанными, как болотные водоросли, седыми волосами, свисавшими с головы клочьями. Лицо изуродовано — словно опалено огнём, кожа почернела и отслаивалась хлопьями. Один глаз был мёртвым, молочно-белым, другой — горел жёлтым, как лампа в тумане. Из беззубого рта тянулась нить тёмной слизи, капающая на пол. Длинные когти царапали косяк, оставляя в дереве глубокие борозды.
Она злобно усмехнулась, и из её рта донёсся гнилой запах:
— Ты первый... — прохрипела ведьма, и в одно мгновение метнулась вперёд.
Раздался пронзительный крик Дика, который разбудил весь дом.
Джинни завизжала, Маргарет вскочила с кровати, Джон сорвался с места. Все вбежали в комнату — и увидели лишь распахнутое окно, трепещущие занавески, пол, усыпанный следами грязи и перьями… и пустую кровать:
— Где он?! Где Дик?!, — Маргарет закричала в истерике.
— Братик... — прошептала Джинни, указывая на окно, её руки дрожали,— его... его унесла большая... чёрная сова...
Джон опустился на колени, губы его беззвучно шевелились. Слова детской считалки сами собой выходили наружу, словно издевательство:
— Раз-два — увидишь ты чёрный лес... три-четыре — сову ты... пять-шесть — туман ты... семь-восемь — волка ты... девять-десять — силуэт...
Его глаза наполнились безумной яростью:
— ТВАРЬ!!!, — закричал он, выскакивая во двор,— ВЕРНИ МНЕ МОЕГО СЫНА!!!
Но ночь молчала. Только в чаще леса глухо ухнула сова.
С бешено колотящимся сердцем Джон ворвался в кабинет Иогана. Его взгляд упал на ружьё. Он схватил его. Металл был холоден, как лёд. Пальцы дрожали, когда он проверял патроны — серебряные. Каждый блеснул тусклым светом, будто проклятый.
Он выскочил наружу и побежал в сторону леса, разрывая тишину ночи отчаянным криком:
— ДИИИИК!!!
Ветки хлестали по лицу, земля засасывала, словно сама не хотела отпускать. И вдруг, выйдя на лунную поляну, он застыл.
Посреди поляны стоял Дик:
— Сынок… — выдохнул Джон, подходя ближе, — всё хорошо, я здесь... мы идём домой.
Мальчик стоял неподвижно, будто статуя. Затем медленно повернулся. Но это было уже не его лицо.
Глаза — абсолютно чёрные. Рот расползся в широкой, звериной усмешке. Черты вытянулись, кожа почернела, покрылась трещинами, словно дерево в огне. И тогда он понял — это не сын. Это она.
С нечеловеческим визгом ведьма метнулась к нему. Волосы взвились в воздухе, как дым, когти вытянулись, блеснули, стремясь разорвать плоть.
Джон вскинул ружьё и выстрелил.
Грохот разнёсся над лесом. Серебряная пуля ударила её в плечо. Ведьма взвыла так, что земля под ногами задрожала, и, извиваясь, растворилась в клубах едкого дыма. Лес пропитался запахом гнили и серы.
Джон бежал обратно, почти падая, с горлом, сдавленным рыданиями. Когда он ввалился домой — в грязи, в крови, с пустыми глазами — ему хватило одного взгляда. Он не сказал ни слова, лишь медленно покачал головой.
Маргарет закричала первой. Её крик был долгим, истеричным, как будто вырванным из самой груди. Она рухнула на колени и закрыла лицо руками. Джинни тоже зарыдала, прижавшись к отцу. Дом наполнился плачем, густым и тяжёлым, словно чёрный дым ведьмы всё ещё клубился в углах.
Маргарет, бледная, осунувшаяся, прислонилась к стене, и, дрожа, прошептала:
— Это я... это всё из-за меня...
— Перестань, — глухо ответил Джон, — мы уедем отсюда утром. С первыми лучами.
Он вынул из кармана мешочек с солью, полученный утром на ярмарке от цыганки. Словно древний обряд, рассыпал белую линию перед дверью. Соль падала с хрустом, и он шептал:— Одиннадцать, двенадцать... соли рассыпь ты поскорей...
Затем он взял за руку Джинни, и они пошли в спальню. Девочка прижималась к его боку, её глаза были огромными, полными страха:
— А вдруг она вернётся?.. — едва слышно прошептала она.
Джон посмотрел на дверь, где соль мерцала в свете лампы, и, запирая замок, тихо сказал:
— Я не дам ей тебя забрать. Никогда.
Но лес за окнами шевелился, и в ночи вновь ухнула сова.