Тревога.-35 глава-
Синтия мягко водит ладонью по моим волосам. Я чувствую, что она действительно рада меня видеть и старается как-то остановить этот внеплановый поток слёз, и потому начинает что-то ласково шептать. Всё сливается в единый шум, но внезапно я вычленяю одну фразу осознанно.
— Теперь, без него, у тебя всё будет в порядке.
Я тут же отстраняюсь от девушки и делаю шаг назад. Она удивлённо пялится, сбитая с толку, не понимающая, что сделала не так.
— Ты не имеешь никакого права так говорить! Не тебе решать, что для меня будет плохо или хорошо, — недовольно отрезаю я.
— Окей-окей, — приподнимает она ладони вверх в успокаивающем жесте. — Я вовсе не это имела в виду.
— Тогда что ты имела в виду? Что ты, блять, вообще здесь делаешь? И как ты узнала мой адрес?
Я выпаливаю свои вопросы, один за другим, не давая ей и слова вставить. Чувствую накатывающую волну раздражения. Не успел из моей жизни исчезнуть один контролирующий парень, как, видимо, на его место уже метит другая особа.
Паркер растерянно оглядывается на всё ещё открытую дверь позади. Я цокаю, закатывая глаза, и, протянув руку, резко дёргаю её на себя, закрывая на замок. Блондинка ощутимо вздрагивает от шума и как-то вся сжимается, кожей ощущая мою злость.
Я ухожу по коридору на кухню, не дожидаясь, пока она скинет кроссовки и куртку. Она появляется в комнате пару минут спустя, нервно теребя рукава старой вытянутой толстовки. Оглядывается вокруг, залипая на фотографии в гостиной, разбросанные по полу книги с исписанными листами. Синтия выглядит настолько потерянной, что мне вдруг становится стыдно за внезапную вспышку гнева. Я знаю, что она всего лишь хочет помочь.
— Выпьешь что-нибудь? — робко нарушаю я тишину.
Она тут же оборачивается и осторожно подходит ближе к кухонному столу, присаживаясь на стул рядом.
— Алкоголь?
— Я снова на таблетках, так что мне нельзя сейчас смешивать, — отрицательно мотаю я головой. — Но я могу налить что-нибудь тебе.
— Нет, в таком случае я тоже не буду.
Я неловко киваю, и между нами повисает долгая пауза. Я, на самом деле, очень рада её видеть. За прошедшие пару месяцев я привязалась к девушке, поэтому этот тотальный игнор последних недель давался мне тяжело. К тому же, в свете недавних событий, я сейчас очень нуждаюсь в какой-то поддержке близкого человека. Иногда тебе нужно получить всё, что ты хотел, чтобы затем потерять это. Только так ты познаешь настоящую цену счастья, цену свободы.
— По поводу твоих вопросов, — начинает она вдруг охрипшим голосом, поэтому запинается, чтобы прокашляться. — Ладно, ты права, я имела в виду именно это. Хадсон — тот ещё долбоёб, и я правда считаю, что ты заслуживаешь чего-то большего.
Я только открываю рот, чтобы вставить своё «Синтия, а не пойти ли тебе нахуй с такими суждениями?», как она сразу меня перебивает, не давая вставить ни слова.
— Это не моё дело, кто с кем спит, и кто кого любит. Не мне решать. Я просто высказываю тут своё мнение, окей? Далее — я приехала, потому что переживала за тебя. Блять, ты же просто исчезла! Сперва игнорировала меня, и, ладно, тогда это было оправдано, я это заслужила за своё поведение. Но потом начался тур Хадсона, и он снова принялся бухать в открытую, а ещё тебя не было на концерте. Я сложила два плюс два, и всё стало очевидно. Что что-то произошло.
Я слабо киваю, негласно подтверждая её слова.
— А потом я узнала, что дело не только во мне. Что ты игнорируешь вообще всех. Я надавила на Ника и узнала твой точный адрес. Но тут было пусто. Все очень за тебя переживали, — обвиняюще добавляет блондинка. — И никто не знал, где ты, и что вообще произошло. Потому что ты исчезла со всех радаров, а твой ненаглядный Хадсон ушёл в запой, ничего не объясняя. Атински всю Европу на уши поставил!
— А потом?
— А потом, когда мы уже собирались начать обзванивать морги, весь этот беспредел остановил твой любимый Грифф. Он рассказал, что ты уехала в Прагу, что тебе нужно время как-то морально расслабиться в одиночестве.
— Как ты оказалась здесь сейчас? — я тихо спрашиваю, делая шаг навстречу. — Ещё даже грифф не знает, что я вернулась в Лос-Анджелес.
— Через старые связи отца узнала, на какой рейс ты зарегистрировалась, когда ты прилетишь в сюда. Примерно рассчитала, во сколько будешь дома, — Паркер мнётся, покусывая губы и взъерошивая короткие пряди волос.
Я вскидываю брови, пялясь на неё в полном шоке. Чёртов Шерлок Холмс!
— Я видела, как ты приехала. Но не решилась подняться сразу, — осторожно поднимает она глаза, проверяя мою реакцию. — Час сидела в машине, просто выжидая, ну, или собираясь с мыслями, не знаю.
— Почему?
— Почему что?
— Не включай идиотку, Паркер! — я раздражённо повышаю голос. — Почему ты приехала?
— Ты, блять, ... Нет, ты серьёзно? Потому что я переживала за тебя! Блять, ты меня до чёртиков напугала!
Синтия вскакивает со стула, взмахивая руками, и я невольно отшатываюсь назад. Я не боюсь её , но инстинкты работают быстрее меня.
— Потому что я знаю тебя, знаю эту твою депрессивную натуру. Что-то случилось, и Хадсон ушёл, или ты ушла. Неважно. Но кто бы изначально этого ни хотел, тебе всё равно плохо. И я боялась, что ты можешь что-то с собой сделать, — тут её голос вдруг начинает дрожать, и она вся собирается в комок, горбится. — Боже, я так сильно за тебя испугалась...
Блондинка затихает, прижимая руки к глазам. У меня замирает сердце, и я в два шага приближаюсь к ней, притягивая к себе. Мельком замечаю слёзы в её покрасневших глазах и её облегчённый выдох, когда она крепко обнимает меня в ответ.
— Никогда так больше не делай, — я слышу обиду в её голосе. — Не исчезай вот так в никуда.
Мы стоим так какое-то время, просто замерев на месте, пока стук её сердца, наконец, не выравнивается, а дыхание не приходит в норму. Время полночь, мы обе чертовски устали, и она осторожно тянет меня в сторону, интуитивно находя спальню, но я тут же вцепляюсь в её ладонь.
— Только не туда, — испуганно выдыхаю я, уже видя комнату даже сквозь стену.
Я не могу сейчас даже мысленно представить себя в этой спальне, да ещё и в компании другого человека. В этой кровати, где всего пару недель назад меня любил Чейз.
Синтия кивает и ласково поглаживает подушечками пальцев моё лицо. Я застываю, не в силах оторвать от её глаз. Мне становится не по себе от той щемящей сердце нежности и заботы, что я вижу в зелёных глазах напротив. На миг меня захлёстывает чувство отвращения к самой себе.
Мы вместе раскладываем диван в гостиной, перетаскиваем подушки и одеяло. Смущаясь, мы стаскиваем с себя одежду, потому что оба не привыкли спать одетыми. Я нахожу в шкафу старую футболку Джоша для себя и его же шорты для Синтии. Блондинка пытается разрядить обстановку, отпуская шутку по поводу того, что на двоих мы собрали целый образ Атински. Я слабо усмехаюсь, тут же вспоминая, что завтра придётся увидеться с ним и выслушать от него, в общем-то, примерно те же претензии.
Мы растерянно замираем у дивана, оглядывая импровизированную постель, но Паркер успевает меня опередить.
— Я могу поспать на полу или в гостевой комнате.
— Нет, — резко обрываю я её . Настолько резко, что это удивляет даже меня. — Не хочу сейчас быть одна, — жалобно выдыхаю я, смягчив тон.
Она одаривает меня долгим внимательным взглядом, но всё же кивает. Мы ложимся рядом, и я тут же сворачиваюсь возле неё клубком, укладывая голову ей на грудь. Чувствую, как она нежно обхватывает меня свободной рукой и переплетает наши пальцы.
— Что всё-таки произошло? — осторожно спрашивает Синтия минут 30 спустя.
Её вопрос мгновенно нарушает эту хрупкую установившуюся атмосферу комфорта между нами. Но я знаю, что мне не отвертеться от этого. Я не смогу запереться дома до скончания веков, избегая всех вопросов. Сжимаю её пальцы чуть сильнее и рассказываю ей про последнюю стычку с Хадсоном.
Блондинка сперва молчит, но я нутром чувствую исходящее от неё недовольство. Уверена, в этот момент у неё на языке так и вертится это проклятое «Я же говорила ». По итогу она тихо отвечает, что, возможно, подобный исход был очевиден с самого начала.
Но мне так не казалось. Были сигналы, были тревожные знаки, на которые я могла обратить внимание и понять что-то раньше. Но я хотела Чейза. Хотела найти в нём своего человека. Как объяснить кому-то, у которого кто-то есть, у которого есть дом, эту мою отчаянную нужду? Эту безопасность и этот комфорт, которые я ищу в других людях, потому что кто-то другой отнял это у меня.
Есть вещи, которые ты не сможешь понять до тех пор, пока они не произойдут с тобой. Это простая истина, но это именно то, как устроен этот мир.
— Знаешь, мама иногда сравнивает меня с хамелеоном, замечает эту разницу в поведении, в словах, в этих ужимках лица, которые видит дома и которые видит, когда я нахожусь в компании других людей, — добавляю я после паузы, ощущая, что Синтия вновь спокойна.
— Помню, как-то она спросила: «Какая из них настоящая ты?». И это сбило меня с толку, потому что тогда я не поняла, что она имела в виду. Это ведь всё равно я. В хорошем настроении или в плохом, интроверт, запирающийся в спальне на неделю или девушка, которая два дня подряд отрывается с друзьями на вечеринках, — но это одна и та же я.
Блондинка понимающе кивает, ласково поглаживая по руке. За прошедшие недели одиночества у меня накопились мысли, и она терпеливо позволяет мне высказать их.
— И всё это жутко меня бесило, — фыркаю я. — Хотелось, наконец, встретить кого-то, кто не будет замечать этой разницы. Кто будет видеть меня единым целостным человеком. С кем мне не нужно будет притворяться и подгонять себя под эти социальные нормы, под тот образ, который от меня ожидают.
— И Хадсон был таким человеком?
— Поначалу он был таким. Но потом оказался таким же, как и все остальные, — слабо жму я плечами. — Ему нужно было, чтобы я подстраивалась. Чтобы я была больна в пределах нормы. Чтобы я вписывалась. Чтобы я пила таблетки, контролируя дерьмовые симптомы, и он мог мной гордиться, показывая всем друзьям. Чтобы я выходила из зоны комфорта, и он бы таскал меня на тусовки, приговаривая это противное «Ну, весело же, да?» с глупой усмешкой.
Мы были вместе, и всё вроде было неплохо. А потом я однажды проснулась и увидела всё, как есть, — я принадлежала человеку, который не был моим. У него не было ничего, но он хотел получить всё. Он всё ещё был частью того, другого мира, тех друзей и тех вечеринок, и мне не было там места. Мы оба это понимали, что просто играем в любовь, в серьёзные отношения, но признать правду было страшно.
Потому что до того, как ты открыл рот и действительно сказал это, мол «Не, всё это хуйня, у нас есть проблема», всё ещё можно исправить самим, где-то на уровне интуиции. Поэтому мы продолжали играть в это дальше. Были ведь и хорошие моменты, очень много таких моментов, когда мы оба были счастливы. И на мгновение иногда я ловила его взгляд и видела там это понимание: «Да, сейчас всё классно. Так что, может быть, мы действительно сможем это сделать».
А потом ты будто моргаешь, и всё это исчезает. Вся эта шелуха очарования пропадает, и ты видишь вещи такими, какие они есть на самом деле. Твой красивый песочный замок рассыпается, потому что океан реальности поглощает его. И это лишь вопрос времени — когда тебе надоест отстраивать эти воздушные замки снова и снова и придётся признать, наконец, тот факт, что «Да, мы любим друг друга, но не можем быть вместе».
И от этого ещё страшнее. От этого осознания, что как бы мы ни старались, но всё равно проебались. Шли наперекор всем советам и словам друзей, громко кричали, что всё сможем, но так и не справились.
Тяжело, когда люди расстаются, потому что перестают любить друг друга. Но настоящая трагедия — когда люди расстаются из-за обстоятельств, будучи до сих пор влюблёнными друг в друга.