во власти любви

У подвала стояло немало охранников, которые стерегли его. За огромными пуленепробиваемыми дверьми находился тот псих. Громилы молча пропустили нас.
В центре подвала находился Джексон, который был привязан к стулу. Видно, его навещали не первый раз, потому что он весь был избит. Он находился всё ещё в сознании. На полу была застывшая кровь. А в подвале стояла ужасная вонь.

— Джексон, соскучился? — сказал шатен заходя в подвал. — Ну, видок у тебя не очень.
На что тот лишь рассмеялся.
— И вправду псих. – проговорила я.
— Ну ничего, мы из него всю дурь выбьем. – сказал шатен и ударил его пару раз прямо в полуживое лицо. Тот же сжал кулаки и проскулил от боли.
— Ну? Полегчало? Может что-то хочешь сказать? – спросил парень с ухмылкой.
— Вы оба душевнобольных психопата! В каждом действии, в каждой ухмылке напоминаете друг друга! Вы меня уже достали! – прокричал парень, а после потерял сознание. Ну, или же просто притворился, он и не на такое способен.

Я лишь ухмыльнулась этому представлению, и направилась на выход.

                                        ***
23:30.
Девушка разбирала документы в своём новом кабинете. Предложений о сотрудничестве было не просто много, а полная тьма. Но всем, как одному, она отказывала. Также было множество угроз от тех людей, которые даже не составляют ей конкуренции. Давление было немалым, но она всегда справлялась с ним, как и держала себя в роли "железной леди". Сломать её - значит совершить невозможное.

Он вошёл тихо — так, будто шаг мог потревожить её мысли и разбудить лишний шум в комнате. В кабинете горел тёплый свет, оставляя по углам мягкие тени, и от стола поднимался ровный запах бумаги и чернил. Она не обернулась.

Она была занята — слишком глубоко, слишком сосредоточенно. Взгляд её оставался приклеенным к строкам, пальцы уверенно удерживали ручку, будто именно она сейчас диктовала ей всё. Даже когда дверь закрылась за ним, даже когда он оказался на расстоянии вытянутой руки, она не дала ни единого признака, что заметила его присутствие.

Он постоял у порога секунду, словно проверяя: не ошибся ли он, не пришёл ли слишком рано, не вторгся ли в то, что было не его. Но отступать не хотелось. Не после того, как он шёл сюда — не после того, как в груди всё было решено заранее.

Он подошёл к стулу сбоку от стола, остановился и, не садясь, принялся действовать так, как будто имел на это право: аккуратно выровнял рукава, словно собирался работать вместе с ней, и тихо положил перед ней небольшой предмет — не громко, не вызывающе, только чтобы обозначить своё намерение.

Затем он наклонился ближе — достаточно, чтобы она чувствовала рядом присутствие, но недостаточно, чтобы давить. Его голос был низким и почти беззвучным, как слово, которое он произносит не для неё — а для себя, чтобы не сорваться и не показать слишком много.

— Ты слишком перерабатываешь. Хватит.

Она не подняла головы. Не вздрогнула. Не моргнула иначе, чем обычно. Ручка продолжала писать. Но он видел: угол её губ едва дрогнул — не улыбкой, а упрямым усилием сохранить прежнюю строгость.

— Ты не отвлекаешься, — сказал он наконец, но без упрёка. Скорее с восхищением, в котором прячется терпение. — И всё равно я вижу тебя.

Она могла бы проговорить что угодно — холодно отмахнуться, велеть уйти. Но она всё так же не подняла глаз. Только ручка замедлился на долю секунды — будто в её голове что-то свернулось, нашло место рядом с другим, прежним порядком мыслей.

И тогда он понял: её молчание — не игнор. Это их собственный язык. Язык, где сначала нужно заслужить право на взгляд.

Он сел наконец — напротив. И, опираясь ладонью о край стола, стал ждать до тех пор, пока она сама не решит, что время пришло. Не потому что ему хотелось командовать. А потому что он не собирался уходить, пока между ними не появится хоть тонкая, едва заметная трещина в её деловой сосредоточенности — чтобы он мог заглянуть туда, где она прячет своё настоящее отношение.

Когда она наконец чуть-чуть приподняла голову — не резко, не окончательно, а как человек, который возвращает миру контроль над собой — её глаза встретились с ним буквально на мгновение. Не больше. Но этого было достаточно, чтобы он почувствовал: он добился именно того, зачем пришёл. Не разрешения говорить. Разрешение быть рядом.

— Я должна доводить всё до идеала. Иначе, зачем я тут нахожусь? – наконец проговорила брюнетка.
— Но зачем? – спросил шатен после минутного молчания.
— Пэй, ты сам прекрасно всё понимаешь. Ты, как и я, не первый год в этой сфере. – ответила девушка.
— Т/и, пойми, ты не бесчувственный робот, ты впервую очередь человек, который имеет полное право на жизнь. – проговорил парень.
— Это не моя жизнь. – кротко ответила девушка, с полной уверенностью в словах.
— Мне придётся показать тебе, какая твоя настоящая жизнь. — проговорил парень и попытался улыбнуться, но скорее это была гримаса. — Начнём с завтрашнего дня.
— Попробуй. – сказала девушка и продолжила смотреть договоры.
Парень встал из-за стола и направился к выходу. Он уже взялся за ручку двери, как кинул пару слов девушке.
— Зайди ко мне, как только закончишь. И не засиживайся, ты не робот.
— Я закончу поздно, не жди. – сказала ему в ответ брюнетка, но он уже закрыл дверь с обратной стороны.

Т/и Т/ф.
Время было уже 02:30. С момента, как ушёл Пэйтон, прошло уже несколько часов.
Он попросил меня не засиживаться, но всё же, я не выполнила его просьбу.
Думаю, он уже давно смотрит десятый сон, поэтому, не буду его беспокоить.
Я встала с кресла, закрыла кабинет, и последовала в сторону своей комнаты.

Комната будто уменьшилась — стала ближе, теснее, чем днём. Холод не просто лежит в воздухе: он липнет к коже тонкими, упрямыми пальцами и пробирается под край одеяла, туда, где шов заканчивается и начинается твоя собственная уязвимость. Постель кажется слишком ровной, слишком правильной для того, чтобы позволить себе расслабиться. Ты переворачиваешься — и каждый новый поворот звучит в тишине громче, чем должен: шорох ткани, сухое скрипение простыни, короткий, почти виноватый вдох.

Сон не пришёл сразу.
Проходит минут двадцать — и терпение превращается в раздражение, раздражение — в настороженность. Я уже начала прислушиваться к любому звуку: к далёкой машине за окном, к щелчку батареи, к чьему-то шагу в коридоре, который может быть и ничьим — просто твоим слухом, натянутым на максимум. Каждый звук как будто заранее знал, что я не сплю, и делает вид, будто ни при чём.

Завтра уже не просто день — это срок, за который мне нужно вернуть себе сон. А я не могу. И именно невозможность становится самым тяжёлым: она не даёт сорваться в обычную усталость, не даёт телу сдаться.

Тогда начинается другой круг — круг контроля. Я ловлю себя на том, что считаю вдохи, проверяю веки, ищу внутри головы "правильное" состояние. Но всё, что я находишь, — это беспорядок.
Мысли не волнуют — они просто занимают место, где должен быть сон, как гость, которого ты не приглашал, но он сел и уже не уходит.

И чем дольше я лежу, тем яснее чувствую: холод — не враг, а декорация. Главное происходит внутри.
Когда наконец приходит первая полусонная волна, она приходит не как спасение, а как проверка. Я всё ещё не уверена, что это сон.
Я ещё жду удара мысли, ещё ловлю себя на готовности проснуться.
Ты лежишь, почти не двигаясь, чтобы не спугнуть редкую возможность провалиться.

Нет, я так больше не могу. — пронеслось у меня в мыслях. Бессонница была целым состоянием, в котором время, тело и мысли сплелись в одну тугую петлю, которая стягивало всю меня.

Я наконец встала с кровати, достала коробку сигарет из тумбочки, вышла с комнаты, и направилась в сторону террасы.
Определено, никотин мне нужен был именно в этот момент. Он наполнил мои легкие, чуть расслабив всю тело, и дав спокойно дышать. С каждым вдохом я чувствовала прилив умиротворения. Но нужно ли мне было идти на такое, если завтра всё начнется заново? И всё же, мне нравилось жить моментом.

Я смотрела на красоту ночного города вдалеке. Я была полностью погружена в себя, наверное, именно из-за этого я не услышала, как кто-то зашёл на террасу.
На неё зашёл он.
——————————————————————
1279 слов