Конфетти
Я держусь, да только больно уж тяжело: отболело, сгорело — и всё ещё не прошло. Или если прошло, то ещё всё дымит, горит. О каком тут «всё только к лучшему» говорить? О каком тут «всё перемелется и пройдёт», если в местных мельницах снова кололи лёд? Он на выдохе тает и в рёбрах звенит, как медь, призывая улечься-выспаться-умереть, призывая забить на воздух, идти ко дну, обещая «ещё немного — и я верну все твои недосыпы и пересны, потерпи только пару вечностей до весны».
Потерпеть только пару вечностей, ничего, разве было оно проблемой хоть для кого, разве это было когда-то сложным что прям никак? А не справишься — ну и ладно, и сам дурак. Я справляюсь, пожалуй, правда, а как ещё? Из всех плеч на свете рядом только своё плечо: нет надёжней, крепче, ближе опять же нет. Я встаю в семь тридцать, щурясь на яркий свет, и ищу повсюду (в ящиках, по углам) хоть немного смысла... Ладно, чего уж там. Просыпайся, здравствуй, что-то шуршит в груди. Конфетти осколков. Видишь окно? Иди.
Поприветствуй утро — кофе, мороз и мглу. Не забудь зажмуриться, носом прильнув к стеклу. Не забудь одеться как-нибудь потеплей — чем больнее плачешь, тем и метели злей: нападают хором, снегом слепят глаза... Раз смеялась летом — чёртова стрекоза — будешь осень-зиму маяться в холодах, как синица хохлиться точкой на проводах, сторониться всячески всех посмотревших вкось — как ничья собака, тьфу ты, не надо, брось, и бежать в наушниках — к югу от тишины.
...Продержись, пожалуйста, как-нибудь до весны:
В марте будет таять, и капать, и дуть, и петь —
Я придумаю выход.
Только бы дотерпеть.