27 Letters for you [Larry Stylinson] #frut18

_______________
Саундтреки:
Alan Walker – Faded
Alan Walker – Alone
_______________

Бип-бип-бип.

Странный звук, исходящий откуда-то справа. Какая-то  киношная ситуация, непонятный писк, ничего не видно и боль во всём теле. Мои глаза больше и не мои вовсе, кажется. Я слышу тихие всхлипы в этой комнате и шум за дверью. В голове крутиться такой банальный вопрос; а не ослеп ли я?! Ведь слепые лучше слышат.

Бип-бип-бип.

Ну, давай, Гарри! Ты сможешь открыть свои чёртовы глаза, чтобы увидеть, где ты. А то в голове  одни обрывки: ванная комната, холодный пол, сигареты, дым с запахом вишни, чёрная шариковая ручка в пальцах и шуршание страниц дневника, который я спрятал перед тем как упасть... В обморок?! Теперь понятно. Я же перестал вести здоровый образ жизни. Я в больнице, значит.

Бип-бип-бип.

Наконец-то, я смог открыть глаза и увидеть лишь белые пятна, кружащие перед глазами в танце. Через минуту-две всё исчезло и я смог увидеть белый потолок, бледно-голубые стены, иглу в моей руке, медицинские приборы и трое парней лежат на маленькой кушетке, напротив меня.

–Пи... Ть...–хотел сказать я, но хрип и ужасная боль в горле не дали мне.
–Хаззи?!–зовёт Лиам, подбегая ко мне. Сложив губы в улыбку, я печально смотрю в глаза друга, свободной рукой показываю на губы, прося воды. Пейно тут же кивает, поворачивается и берёт что-то со столика за его спиной, он поворачивается, в его руках пластиковый стаканчик с трубочкой. Через трубочку я выпиваю половину содержимого стакана и, честное слово, чувствую как мне становится лучше.
–Спаси... Бо. Ли!–всё ещё хрипя, говорю я, отпуская трубочку. Лиам ставит стаканчик обратно на стол и поворачивается ко мне, поглаживая мой лоб.
–Ты как?–спрашивает он.
–Честно?
–Если можно,–усмехается Лимо, поглядывая на Зейна и Найла, которые спят на кушетке.
–Плохо. Очень даже. Что со мной было?
–Ты не ел нормально около недели, кроме той пары тостов, а ещё и не спал. Думаешь, мы не знали? Знали, конечно, но не заставишь тебя насильно что-то делать, это же неправильно!–Пейн пожимает плечами, опустив голову.–Три дня назад, вечером, ты заперся в общей ванной и сидел там. Мы пошли спать, думая, что ты уже у себя. Утром Найл пошёл к тебе в комнату, но было пусто. Тогда он побежал в ванную. Дверь, как ты понимаешь, была закрыта. Тогда он её выломал, испугавшись за тебя, во всяком случае так говорит он. Ты лежал на полу, рядом с тобой три выкуренные сигареты, пачка с этими тонкими убийцами и чёрный дневник, закрытый на ключ. Ты, видимо, хотел его убрать в шкафчик, где лежат ванные принодлежности, от нас? Это понятно, потому что твоя рука лежала на ручке.
–Вы читали?–спросил я, отворачиваясь и глядя на стену.
–Нет, это некрасиво. Лезть в твою жизнь. Он тут,–я повернулся и посмотрел на Лиама, который указывал ладонью на кремового цвета тумбочку.
–Спасибо, что не читали. Ключ на ленточке там, внутри?

Лиам молча обошёл кровать, достал дневник и протянул мне. Я, левой рукой, ловко вытащил чёрную ленту с ключом и открыл дневник, из которого вылетели, стайкой крылатых птиц, письма, падая на пол. Пейн покачал головой и поднял их. Я сложил цветные конверты обратно в дневник и закрыл его, подавая Лиаму, который тут же убрал его.
–Это письма Лу?–робко спросил папочка группы.
–Да.
–Ты их частно перечитываешь?
–Лиам,–тяжело выдыхаю я.–Да. Порой, я могу их читать целый день и смотреть на его фото! Мне просто нужно чувствовать частичку Луи рядом с собой.
–Я понимаю,–он печально улыбается и целует мой лоб, как мать своему ребёнку. Я улыбаюсь ему в ответ и сжимаю его ладонь своей.
–Просто побудь со мной, хорошо?
–Хорошо.–отвечает он.

Мы молчим, больница живёт своей жизнью, хлопая дверьми и окрикивая медсестёр. Пейн не зовёт врача, а я не прошу. Зачем, ведь я себя нормально чувствую, что весьма удивительно. Тикают часы и этот звук надоедает мне. Я хочу спросить где моя семья, знают ли они о моё состоянии, но молчу, потому что не хочется говорить, слишком я устал от постоянных разговоров. Я засыпаю спустя пару часов, приблизительно, точно сказать нельзя, потому что в больнице время течёт мучительно долго. А, может быть, времени в больнице и вовсе не существует.

*****

Я просыпаюсь от голосов в моей больничной палате. Открыв глаза, я вижу маму, Робина и Джемму, которые разговаривают с доктором, парней в комнате нет. Возможно, родители отправили их домой.

–Мама! Джемма! Робин!–зову я и тут же они поворачиваются на мой зов. Доктор улыбается с самой настоящей радостью.
–Мальчик мой!–говорит мама, подойдя ко мне и целуя мой лоб.
–Привет, мам.–отвечаю я. Меня немного мутит и кружится голова, но нужно держаться ради семьи.
–Братишка,–вскрикивает Джемма, подбегая, сжимая мою ладонь и улыбаясь.
–Сын,–мягко говорит Робин, обнимая плечи мамы.

Я хотел сказать «Папа», но не смог, потому что меня начало мутить и врач, немедленно поняв моё состояние, подал картонное ведёрко, в которое тут же отправились содержимое моего желудка: вода, вперемешку с желчью. Было неприятно, что мои родные видят то, как мне плохо. Да, они это видели сотни раз когда я болел, но сейчас я – взрослый, самостоятельный парень, оказавшийся на больничной койке из-за своей влюблённости. Как печально.

–Папа.–всё же шепчу я, откидывая голову обратно на подушку. Я не всегда называл Робина отцом, но сейчас я понял, что он мой самый настоящий отец, не отчим. Глаза мужчины вспыхивают радостью.
–Ты такой бледный, малыш,–шепчет мама, поглаживая мой лоб.–Ты похудел на девять килограмм за одну неделю! Мы все так переживали, когда мальчики привезли тебя в больницу... Гарри, милый мой, пожалуйста, не делай так, хорошо?! Я не могу тебя потерять!–последнее мама выкрикивает, отпускает мою руку и выходит из палаты. Робин, едва сдерживая эмоции, смотрит на меня с молчаливой грустью, которая говорит больше слов и уходит вслед за мамой. Бесшумно выходит врач, в палате только я и Джемма, писк приборов, тикание часов. Напряжённая тишина обнимает нас за плечи и шепчет о том, что никто ничего не изменит, никто ничего не сделает, что все мы бессильны. И, чёрт всё дери, это правда.

–Тебя не было с нами два дня,–начинает Джемма, нервно проходясь языком по губам, пряча взгляд и крепче сжимая мою руку.–Ты был бессознания два дня. Все эти чёртовы часы мы спали у твоей палаты, а врач молчал. Кажется, что там, в больничном коридоре, мы успели прожить столетие или даже одну эпоху! В больнице времени не существует. Врачи уходили и приходили, люди скользили мимо нас и, Господи Боже, мне показалось, что прошла целая вечность!–сестра стирает слёзы и говорит чуть тише.–На исходе второго дня к нам всё же подошли и сообщили, что твоё состояние было тяжёлым– ты мог умереть от обезвоживания и голодовки– но врачи сделали всё, что смогли, твоё состояние пришло в норму и теперь мы разговариваем, как ты видишь. Я боялась, что у меня больше не будет брата, боялась тебя потерять, Хазз... Пожалуйста, не делай так больше! Живи, хорошо?

Одной рукой я стираю слёзы с глаз, а другой крепче сжимаю ладошку сестры.
–Я люблю тебя, Джемма, всё будет хорошо. Я выберусь и буду спокойно жить дальше. Со мной всё о'кей. Всё будет замечательно.
–Без Луи ты не будешь в порядке. –шепчет сестра, отпуская мою руку. –Ты слишком сильно влюблён в него, чтобы принять его выбор, отпустить Томмо. Ты будешь бороться до конца. До его конца,–делает сестра акцент на втором слове, кладёт на одеяло конверт и выходит. Я не успеваю даже ей ответить, даже учитывая то, что я согласен с ней.

Тёмно-синий конверт смотрел на меня и просил открыть его. Такой манящий, я уже чувствую как бумага ложиться в мои пальцы, а буквы кричат об одиночестве. Поддавшись искушению, я беру в руки конверт и открываю его, достаю лист, который был несколько раз скомкан и сейчас кажется мне самым мягким в мире бархатом.

  " Дорогой, Гарри.

  Я рад, что ты читаешь это письмо, ведь оно семнадцатое в нашей маленькой истории, связанной с километрами и конвертами. Я хочу сказать, что ты очень силён, раз всё ещё читаешь мои письма. И да, спасибо за терпение, мой маленький мальчик.

Напев вечера прекрасен и я вновь в своей комнате, дома. С сёстрами и мамой, готовящий ужин на кухне. Всё так привычно и уютно, словно я вновь в том месте, где должен быть. Так хорошо, спокойно. Тонна различных масок слетела с лица, освободила плечи от груза. Знай, Хаззи, что дома ты никогда, понимаешь, никогда не сможешь надеть «новую эмоцию» на лицо, никогда не сможешь быть кем-то другим. В своём родном доме ты никогда не будешь иным, ведь тебя любят и примут любым. И даже более того – перед мамой ты никогда не сможешь быть просто деревом, неспособным чувствовать. Ты всегда будешь её маленьким сыночком. Поверь, я знаю, что говорю.

У меня есть всё, что нужно каждому человеку в этой жизни и я доволен этим. Всё хорошо, правда. Сейчас всё замечательно, так прекрасно, что кажется сейчас это станет хрупким хрусталём и вот-вот ты сейчас выпустишь бокал из пальцев и он с треском разрушится. Красиво и ненавязчиво. Подобно прекрасной мелодии на фортепиано в лучах раннего солнца. Я уже вижу паутинки трещин на своём жизненном бокале. Печально ли это? Безусловно, к сожалению, ведь я так молод!

Мама и девочки зовут меня на ужин, что же, до следующего письма? Увидимся на клочке бумаги, Гарри.

        Всегда будь собой, кудрявый.
    Навсегда твой,
                           Луи Томлинсон. Xx."

Абсо-блин-лютный конец моим расшатанным нервам. Я просто сам связываю себе руки.
Нет сил.
Нет сил бороться за его жизнь.
Опусташённость во всём теле стоит комом в горле и приносит боль. Какое привычное состояние.

" Гарри.

  Единственное время, в которое ты можешь быть до абсолютизма счастлив – это детство. Всё радует тебя. Идёт дождь? Не беда, можно поиграть в доме, устроить чаепитие у отряда кукол, устроить гонки маленьких машинок, почитать сказки и посмотреть мультфильмы. Если за окном снег пушистыми облаками ложится на землю – ты бежишь играть. И не важно какая погода, какое настроение у окружающих. Ты ребёнок, а детство – это самое красивое, сказачное королевство, где нет разврата, денег и продажных, падших душ. Ты веришь в великанов и ничто не сможет сломать твою веру. Детство – сказка, где никто не умирает, все просто засыпают. В этот период жизни самое яркое солнце, невероятно зелёная трава и небо такое голубое-голубое, как краска, кружащая смерчем в воде. Всё сложное взрослые объясняют тебе самым наивным и простым.

Некоторые взрослые теряют эту детскую невинность, а некоторые наоборот – сохраняют и кажутся другим – несозревшими, безответсвенными ребятишками. Нет, это не так. Просто некоторые взрослые всё ещё могут радоваться мелочам, забрасывая тяжёлые сумки на плечи и шагая под дождём до работы.

И я хочу быть таким же счастливым. Радоваться солнцу, слушать музыку дождя за окном в пасмурный день, пить мятное какао, которое ты так любишь, когда зимние сумерки укутывают город в морозный холод декабря. И, наверное, как самый обычный человек – я продолжаю ждать чудо. Спроси кого угодно, даже самого серьёзного человека, всё равно кто-то ждёт то самое чудесное событие. Каждый человечек в каждой стране загадывает желание на падающую звезду и кидает бумажку с желанием в бокал с шампанским на Новый Год. Каждый ожидает своё чудо. А я тот человечек в этой театре, который ждёт, но надежда угасает...

Шах и мат. Партия моей жизни окончена, пора приложить голову бравого короля к шахматной доске и поднять руки в знак проигрыша судьба. Ходы были безумными, но решающими, партия – острой, со вкусом слёз на кончике языка, противник невероятно силён и беспощаден, а я сражался изо всех сил.

А знаешь ещё в чём минус? Когда ты загадываешь желание на звезды оно обречено на крах. Звезда мертва. Ты загадываешь желание на «лебединую» песню. Эта точечка мертва. Ты видишь лишь свет, долетающих до нас через миллионы лет. Шансов на исполнение твоего желания меньше, надежды тоже. И никто иной кроме тебя не исполнит свою самую заветную мечту.

        Встретимся тридцать третьего августа, неследующего лета. В день и месяц которого в календаре нет.
                          Луи Томлинсон. Xx. "

–Он прощается со мной, –догадываясь, выдахаю я, отпускаю руку с письмом на одеяло и смотрю в потолок.–Чёртов красноречивый придурок. Убью, если смогу найти.

Крепко сжав пальцами бумагу, я проваливаюсь в темноту своих мыслей. Веки смыкаются и я больше не вижу раздражающий потолок. Мой выдуманный мир мне больше по душе.