Пролог
Изумрудный туман ложился покрывалом на чёрный мрамор. Стук каблуков одиноко отражался эхом от карминных стен. Темно, хоть глаз коли. Однако визитер обладал прекрасным зрением в энских потёмках. Колорит интерьера за счёт холодных пламенников пропитался тенистостью, и мерещилось, что коридоры выкрашены кровью жертвенников. Дворцовая готика, будучи венцом Средневековья, сохранилась не только внешне в пикообразных куполах, стеллах и высоких сводах, но и изнутри в стрельчатых арках, массивных колоннах и высоченном потолке. Невообразимые размеры пространств кричали о ничтожности посетителя перед хозяином. Проходы, длинные, с могильной тишиной, наполнились лютым морозом, словно здесь, в этом аспидном, иллюзорном замке жила и восседала сама смерть.
Вестник знал, что здесь жил... нет, не Дьявол. Но по поверьям чужестранцев, в огромном, таинственном дворце обосновался тот, кто был хуже Сатаны – его сын, рождённый от человека.
Король тёмного мира был молчалив и угрюм, когда гость оказался в его залах. Вестник слыл бесстрашием и кровожадностью: пусть он представлялся совсем молодым – мудрён был не по годам. Взгляд его, леденящий, глаз морозно-голубых, острее ножа и стремительней пули выискивал цель. За пазухой у вестника всегда таились оружия на случай, если союзник займёт сторону врага.
Шутить с вестником смерти нельзя. Особенно тому, кто был источником смерти – началом конца не только избранной жертвы, но и всего мира.
— Как добрался? – король не оборачивался к гостю, и лицо его было скрыто густой тенью. Он стоял около трона лицом к массивному окну и касался пальцами широкого кровавого подлокотника. Исполинского роста, статной фигуры и в готической мантии до пола. Только губы, бледные, но такие правильные в своей идеальности, твердившие о принадлежности к аристократии, выделялись при свете полной луны и медленно растянулись в полуулыбке.
Гость ловко убрал клинок в ножен, скрытый длинным плащом, высказывая этим самым уважение и готовность к вынужденному обсуждению, по случаю которого он прибыл сюда. Сотрудничество не рассматривалось ни одной из сторон: это было излишним для заклятых врагов. Вестник открыто ненавидел короля, и мужчина на троне безошибочно ощущал его эмоции. Впрочем, никто из них не смел нападать на другого, не сегодня.
— Мне льстит, что ты пригласил меня в свой дом, — молодой человек выпрямился, и полы плаща эхом повторили его напрягшуюся гибкую спину. Он не кичился манерами, дарованные при рождении, и тем более не желал любезничать с извечным противником, поэтому разговаривал с определённой резкостью и грубостью: — У меня мало времени.
— Сними капюшон, — тихо попросил король, не оборачиваясь.
— Зачем же? – вестник поднял голову на стоящего впереди злодея. – Ты прекрасно видишь меня.
— В моём доме будь добр следовать моим правилам, — острые ногти лениво царапнули обивку трона.
Гость не выполнил просьбу.
— Говори, что хотел, и я покину это место, — от суровости со стороны вестника сквозило холодом, и это явилось неприемлемым для короля.
Властитель тёмного мира поднял ладонь, осветив пространство великого, мрачного зала синим огнём из ладони, вальяжно повернулся к визитёру и побрёл к нему, неподвижному и беспристрастному. Лица их оставались в тени взаимно, пока король ходко сокращал расстояние. Даром не теряя времени, он прервал осязаемую морозом тишину:
— Я ставлю перед тобой выбор: отказаться от долга или умереть, — мысы их сапог остановились в метре друг от друга. Ледяные глаза в тени капюшона ухватились за невидимые, лживые черты короля. Гость не колебался перед статью хозяина.
— Отказаться от долга равно смерти, — голос ни капли не дрогнул, когда вестник озвучил один из главных заветов своего существования. Однако чужие заповеди не играли роли для мрачного владыки.
— Яд в твоей крови в моей власти, — напомнил король, и вестник впитывал чувства мрака и смерти от прикованных к себе чёрных глазниц. – Ты силён для своих лет, уничтожил целую дюжину демонов... — он словно подбирался к гостю, то ли внушая ему одобрение, равное лицемерию, то ли взывая к осмыслению своего положения. Оба варианта вызвали у вестника неконтролируемую ярость, а желание уничтожить плод собственных мучений возрос до пределов, вынуждая перебить хозяина на полуслове:
— Я не тронул тебя, дьявольский сын! — ненависть, сорвавшаяся с уст парня, стала проигрышем для него самого.
Король во мгновение ока схватил вестника за горло, сжал с такой мощью, что позвонки громко хрустнули от жестокости. Под прозвучавший стон боли парень переживал одновременное бессилие и небывалый их прилив – так проявлялось чернокнижное отравление. По телу жертвы поползли подобно змеям прожилки темноты – яд ожил под кожей, восставая против властителя...
Рассудок туманился от умерщвления. Вестник не осознавал своих действий, за секунды вооружаясь кинжалом и ударяя властителя по невидимой взору руке. Тщетно: король был сильнее и изворотливее, и парень не нанёс ему никакого урона, пусть и избавил себя от проклятого воздействия.
Он задышал глубоко, возвращаясь к разуму и убирая кинжал. Не нападать – обозначили правило обе стороны, но король не придерживался собственных законов.
— Не взывай к яду во мне, чернокнижник, — угрожающе проговорил парень.
Вероятно, король смотрел на вестника с уважением, но недолго: ему необходимо было убедиться в умениях гостя, подкреплённых известным родством. Удостоверившись в выносливости и силе молодого охотника, владыка тьмы рассматривал званого гостя и гадал, приобретены эти качества парнем или даны от рождения. Температура вновь опустилась, атмосфера стала густой в обоюдной ненависти, погружая залы во мглу: визитёр вдруг ослеп, потеряв из поля зрения главного врага.
— Я вижу тебя насквозь, — голос властителя звучал со всех сторон, и парень не двигался и не дышал, вкушая его слова: — Ты не так прост, охотник. Ты уже идёшь против яда внутри себя, не так ли?
Тот момент, когда гость быстро ретировался, вернулся к холодному рассудку после затуманенного ненавистью сознанием, оказался переломным: владыка оценил это опосля, но с ретивостью, подобной той, когда хватаешься за нечто важное, чрезмерно потребное. Вестник не думал сдаваться, пусть и слабость после самозабвенного поступка свалилась на его плечи:
— Ложь, — отсёк он.
— Жестокая правда, — король знал, что был прав, потому гость злился, еле сдерживался, чтобы не броситься в объятия смерти. Владыка ликовал внутри, ведь всё не просто шло по его плану, а буквально само складывалось в единую цепочку, где связующие виртуозно единились в целое звено: ему лишь останется пожинать плоды и забирать своё по праву принадлежности. Он наслаждался одной мыслью о своём цветке и даже испытывал признательность к важному гостю, но желал как следует задеть его амбиции: – Волк в овечьей шкуре? Нет, — издевательская насмешка: — Жертва в обличии предателя.
— Заткнись! – завопил визитёр и в охватившей ненависти взялся за кинжал, оборачиваясь туда, где звучал злобно-весёлый голос властителя, и в тот же момент застывая, оторопев.
Тёмный король ударил вестника кинжалом прямо в горло. Оружие стремительно выжигало кожу до мяса, вынуждая парня поперхнуться собственной кровью, дико окрасившей рот. Кинжал пришёлся непереносимым мучением охотнику и стал бы скоропостижной кончиной, если бы у владыки не были иные цели, возложенные на врага.
— Этим кинжалом убьёшь своих сородичей, — прошептал властитель, довольствуясь оказанным эффектом на гостя, задыхающегося в страданиях и агонии. – Сделаешь всё, чтобы не выполнить долг, потому что ты так желаешь. Я приказываю.
— Какой тебе прок?.. – сквозь кровь зашипел тот, кого звали охотником.
— Иначе умрёшь, — властитель не ответил на его вопрос и только через долгое время, наблюдая за стремительно гибнущим гостем, избавил мученика от жестокого рока: вытянул кинжал из его горла его же руками. Охотник упал навзничь, стиснул веки до заалевших кругов в глазах и ощутил, как заживает смертельная рана и как вместе с тем крепчает ненависть в его отравленном сердце. Владыка тьмы громогласно заключил: — Пора. Не подведи самого себя, де Ла-Рени...
Время пришло.
Сейлем, 1911 год.
Сны – нашей авторской натуры рассказы, в будущем обретающие явственную форму.
Ночи в Сейлеме бывали тихие, спокойные. Леса, окружающие небезызвестный городок штата Массачусетс, мирно дремали утрами, наблюдали за жизнью людей днями, шептались вечерами и пробуждались ночами. Воздух в темноте стылый, ветер покорно завывающий, крадущийся под кровли домов, перебирающий кроны вековых дубов. Сейлем спал по ночам, но его природа и её отродья продолжали жизнь в тайне от рода людского.
Не спал тот, кто видел сны. Сны беспокойные, мучительные и реальные. Словно действительность, транслируемая мозгом, являлась правдой в другой далёкой вселенной.
Вся жизнь Розалины помнилась ей одним большим сном. На протяжении всей своей недолгой жизни девушка видела одни и те же картинки. Каждый раз, засыпая в своей безмолвной комнатушке, она заново переживала идентичный прошлому сценарий видения. В глубинах своего разума Роза стойко считала, что однажды сон-предвестник станет явью. Но для начала ей требовалось познать то, что не представлялось ранее возможным, и поверить в правду. Иного пути к истине для Розалины Морган не было предначертано.
Над головой тускло мерцал единственный источник света. Лампа словно отсчитывала каждую секунду, то погружая странное помещение в темноту, то вновь озаряя холодные, с потрескавшейся на ней краской стены. Светлые и одновременно мрачные, они окружали девушку с обеих сторон и давили, вызывали вопросы, ответов на которых не существовало.
— Где... я?
Коридор или его подобие чудились уже знакомыми ей, но воспоминания были притуплены, практически стёрты из памяти. Она огляделась вокруг, подумав, что это уже происходило с ней, и побрела в единственном логичном направлении. Дышать в замкнутом пространстве давалось с трудностью, а воздух, тяжёлый и спёртый, заполнял лёгкие пылью и страхом.
Розалина приближалась к необъяснимому сооружению впереди – оно напоминало большое окно. Тёмное стекло, под самый потолок, странно смотрелось наравне с узким пространством коридора. Но через мгновение нечто замерцало там, впереди, как раз в стекле, и девушка шагнула навстречу увереннее.
Роза остановилась перед неизвестным. Ноги приросли к полу, хрупкая рука дрогнула, потянувшись к холодному стеклу. Стоило ей прикоснуться к поверхности необъяснимого, всё встало на свои места: внутри огромной капсулы вспыхнул свет, позволяя в полной мере разглядеть содержимое. Вязкая и тусклая вода заполонила собой пространство камеры.
— Формалин...
И тело. За счёт искажения оно казалось больше, чем являлось на самом деле. Худые руки находились на уровне лица, а само туловище неестественно выгнулось вперёд. Дыхания Розалине всё так же не хватало, да и сердце, казалось, замерло насовсем. Длинные рыжие волосы девушки внутри капсулы были на тон темнее обычного, а кожа бледной подобно полотну. Вздёрнутый ровный носик, покрытый веснушками и с царапиной на переносице, посинел, а глаза с длинными ресницами закрылись в спокойствии навсегда.
Розалина не сводила шокированных глаз с бездыханного тела в специальной капсуле, пока не узнала саму себя и не потеряла сознание...
— Ах! – Роза подскочила на кровати, обливаясь холодным потом.
Если бы вы увидели себя мёртвым со стороны, как бы вы отреагировали?
— Это сон... дурной сон... сон... – зашептала она в надежде, что кошмар больше не повторится.
А если бы не один раз? Если бы вам снилось в течение месяцев одно и то же?
— Снова... сон... плохой... – в глазах скопились слёзы – сон преследовал и мучил её всю жизнь. Он медленно истязал её и словно бы хотел уничтожить...
***
Паровоз тронулся завершающим прибытие импульсом. Проводник раскрыл двери, из которых на свободу засеменили не то вернувшиеся домой, не то новые лица в городе. Ритм выхода из вагонов ускорился, едва свежий воздух поприветствовал гостей. В кое то веки прибывшие напоминали беспрерывное течение жизни, такое же быстрое и беспощадное, способное запросто увлечь за собой и ненароком раздавить временем, подобном толкучке, оставив после себя лишь мокрое пятно.
Сентябрьское солнце, полуденное и палящее, укрывало золотом широкие аллеи Сейлема, переполненные людьми, не торопившимися хлопотать без нужды. Количество их не счесть глазом, но повсеместность их была всюду со всем многообразием: в центральной части города фигурировали дежурные полицмейстеры, изредка регулирующие движение диковинных легковых автомобилей на перекрёстных дорогах; мимо жилых домов, недалёких от сердца города, сновали доктора по зову горожан. Однако на авеню, занимавших большую часть, на первый взгляд, невеликих сейлемских широт, всегда было размеренно и тихо, и люди, гулявшие в отдыхе или шедшие по делам, всегда выделяли эти бесконечные площади дорог, троп и путей, огороженных вековыми дубами. Авеню Сейлема являлись некой визитной карточкой города: замирение, тишь да гладь, да божья благодать! Преодолев пару недолгих городских просек, люд выходил прямо к единственно святому месту в Сейлеме – церкви.
Ежели свернуть на первом авеню направо и выйти на грунтовую дорожку, возможность увидеть главное лицо – мэра Сейлема, возрастала в десятки раз. Дальше по дороге виднелись первые очертания поместий, принадлежавших отдельным семьям, обжившимся в некотором отдалении от цивилизации. Близ природы и тишины, встречали идущего розы на кустах, высаженных вдоль извилистой тропы. Разделяли два поместья сады из яблонь с раскинутыми ветвями, и, спрятавшись в их глубинах, наедине с собой никогда не бывая, стояла крытая беседка в белых тонах. Слышались оттуда то голоса, то смех и радость, то горестные известия – пе́ргола не знала тишины.
Недалёче от беседки различался глас Эрики Одли. Голосишко юной мисс, с лёгкостью узнаваемый, невозможно было спутать с кем-либо: Эрика объяснялась громко, ясно, смеялась или хихикала тонко и нежно подобно сопрано, а покуда, узнав свежих новостей Сейлема, поначалу звучала как гром небесный, а после шептала и была тише воды, ниже травы, чтобы никому не выпала удача прозреть о всех слухах города, которые девушка обсуждала исключительно со своей близкой подругой, Розалиной Морган.
Роза, чья фамилия была небезызвестна всему Сейлему, — мистер Морган, будучи мэром города, славился великим уважением граждан – являлась единоличным и кротким слушателем Эрики Одли. Девушки, выросшие и жившие по сей день в соседних друг от друга поместьях, как Орест и Пилад – вечные неразлучные пташки. Их дружба – исконное единомыслие, безоговорочное доверие и юная эмоциональность, прибавившаяся к ним с течением времени.
Отличались девушки нравами: Эрика, надо сказать, мало изменилась с возрастом. В детстве непоседливая мисс Одли выделялась раскатистостью, юркостью и жизнерадостностью: обожала сломя голову бегать в садах, да так, что родители могли искать проныру целыми часами. Однажды Роза повстречала Эрику таким образом, обнаружив её, запутавшуюся волосами в шипах, в кустовых розах.
Тёмно-каштановые локоны больше походили на паутину и сливались с тоненькими ветвями по цвету. Внимание маленькой Розалин привлекло некое шевеление, раздавшееся неподалёку от проложенной дорожки. Если бы не глас прямо из кустов, прозвучавший через мгновения, быть может, Роза отправилась бы дальше:
— Помогите! – навзрыд прокричали: — Мне не выбраться! Розы хотят меня убить!
Розалин обомлела лишь на секунды, а после, не мешкая, со всех ног ринулась к кустам. В них, по другую от неё сторону, на земле полулежала маленькая девочка, обливавшаяся слезами. Её голова едва ли не приросла к кустовым розам: волосы намертво запутались в шипах, не позволяя бедняжке сдвинуться с места.
— Мне больно! – с отчаянием провыла девочка.
— Как тебя зовут? – она возвела красные от слёз глаза вверх и широко раскрыла рот.
— Эрика! Моё имя Эрика! Ножнички лежат недалеко, — Эрика указала пальцем на ножницы, брошенные в нескольких метрах от неё. – Но мне не достать!
Роза поняла её без лишних слов. Поспешно подошла к ножничкам и вернулась к Эрике, становясь напротив неё. Они встретились взглядами, и время в этот момент словно бы остановилось...
— Почему ты плачешь? – тихо спросила Розалин, видя, как лицо Эрики обливается новым потоком слёз. – Не волнуйся, я не трону твои волосы...
— Розы хотят меня убить... — шмыгнув носом, в ужасе пролепетала она. – Они постоянно меня укалывают, а теперь... я подумала, что умру здесь.
— Не мели чепухи, — она ухватилась за ножнички сильнее и уверенней двинулась к Эрике. – Я освобожу тебя... — и прежде чем приступить к важной миссии, она присела и, впервые в жизни ощутив воинственность, незыблемо молвила: — И если что убьёт тебя, это будут шипы. Ведь прекрасные бутоны не могут навредить, но колючки... не жалеют никого.
Прежде чем Роза приступила к делу, Эрика остановила её, дотронувшись до протянутой ладони.
— Тогда бутоны нужно освободить. Они недостойны уродства шипов...
Ненадолго замерев, Розалин изумлённо взирала на Эрику, пока не встретила её прямой, наполненный страстью к свободе взор.
— Сначала вытащи меня и дай мне время. А после мы встретимся, чтобы освободить розы от страданий, — и Розалина тотчас кивнула Эрике, без всяких сомнений соглашаясь с ней. Шипы, как грехи цветов за их прекрасность, отягощали розы своим бременем. И этот необъяснимый феномен, пробудившийся в двух незрелых умах, привёл их к взаимопониманию и доверию не только тогда, но и на последующие дни...
Несомненно маленькая Морган, обладая сострадальческим сердцем, помогла бедняжке и отвела к семье Одли, за что родители полюбили Розалину, считав её прекрасной подругой своей дочурке. Взрослые души не чаяли в малышке Розали, пусть позже появились и исключения – это уже настоящая история.
Роза росла девочкой смиренной и спокойной. Она никогда не торопилась познавать сразу всё, будто заведомо зная, что в течение жизни само успеется. Избегала шалостей, проводила время у себя в комнате за необычной шкатулкой, ставшей ей подарком при рождении, или крутилась вокруг папы, постоянно интересуясь его занятиями. Мистер Морган особенно любил, когда маленькая Роза приходила к нему: она не просила поиграть с ней, не уговаривала на прогулку после тяжёлого дня, а лишь предлагала прочитать ей сказку на ночь. Мистер Морган всегда любил свою единственную дочь...
— И тогда мать огня скрылась в лесу навсегда. Никто не знал, что с ней стало. Но огонь горел в её доме ещё долго, убеждая всех смертных в том, что она жива...
Любимая её сказка от папы – про детей природы, повелевающих стихиями. И каждый раз, слыша её, маленькая Роза замирала и задерживала дыхание: мать огня обладала великой мощью, вселяющей страх в сердца людей. Но только не самой Розы. Она восхищалась матерью огня, любила её, будто та была ей родной, и мыслила о том, что хочет стать такой же. Розалин считала, что мать огня хранит людей от всех кошмаров, ведь даже в этой сказке она бежала в лес, чтобы спасти весь мир...
Дабы не сжечь его дотла.
Пока горел огонь – мать огня охраняла людей. И когда отец заканчивал сказку, он по инерции тянулся к свече, чтобы погрузить комнату во мрак. Однажды Роза ухватилась за ладонь отца, не позволив совершить обыденное, чем вызвала у него лёгкое удивление.
— Не гаси свечу, — тихо попросила она, на что Роберт чуть улыбнулся.
— Давно ты боишься темноты?
— Я не боюсь темноты и даже того, что в ней кроется.
Маленькая Розалин говорила как взрослая: спокойно, убеждённо и разумно. Однако Роберт видел и знал, что его дочь храбрилась лишь по своей наивности, и не мог не умиляться ей.
— Не боишься? – ласково переспросил он, на что она кивнула. – Я знаю многих взрослых людей, которые пугаются темноты.
— Они пугаются неизвестности, — Роберт широко раскрыл глаза.
— А её ты тоже не боишься? – осторожно спросил отец.
— Боюсь. Но темнота не всегда скрывает неизвестность. Порой в ней могут прятаться те, кто уже знаком. Зачем же их бояться? Зачем бояться темноты и комнаты, которых знаешь? Это как не доверять самому себе...
Роберт неспешно коснулся лба Розы и, убедившись, что у неё нет жара, нежно погладил её по волосам.
— Тогда почему ты не хочешь убирать огонь? – вернулся он к главному вопросу, задержавшему их в эти маленькие мгновения. И не поборол глубокий шок, услышав от дочери:
— Я хочу, чтобы мать огняохраняла меня, пока я сплю...
Эрика сжала руку Розы и заняла внимание подруги. Розалин неопределённо мотнула головой, рассеянная настигшими думами, и волосы цвета меди с алыми вкраплениями огня сверкнули под лучами знойного солнца. Она вернула к Эрике потерянный взор медовых радужек, и подруга, глаза которой были подобны мартовскому небу, ярко улыбнулась смятённому настрою Розы.
— Какая-то ты сегодня странная, — заметила Эрика, деловито поправив воротник своего белого платья. Она не сводила заинтересованного взгляда с сидящей рядом юной девы и вдруг усмехнулась: — Витаешь в облаках... влюбилась?
— В кого? — недоумённо спросила Роза и помотала головой, сморщившись от неприязни. — Ты за кого меня принимаешь?
— Просто предположила! — с капелькой вины и всё такой же яркой улыбкой пролепетала девушка. Потом несколько озадачилась: — Почему нет? Так и будешь избегать мужского внимания?
— Переведём тему? Мне не очень интересно, — равнодушно проговорила Розалина и не придала значения грозному виду подруги.
Эрика насупилась: с Розой невозможно было обсуждать на темы влюблённости и мужчин! Такова была сущность девушки, избегающей данной темы словно огня; не хотела она говорить о том, что не должно её было интересовать априори. Эрика понимала её причины и принимала, и в то же время желала, чтобы Роза была с ней другой. Ведь на то и нужны друзья: с родителями ты пример для подражания, а для лучшего друга — нарушитель всех порядков.
Отставив недопитый чай в сторону, Эрика снова решилась затронуть тему, связанную с прошлой:
— Видела новых постояльцев? — Роза вернула к ней скучающий взор и отрицательно мотнула головой. Мисс Одли облизнула губы и наклонилась ближе к подруге через столик беседки, в которой они проводили время: — Я видела одного... такой красавчик!
— Эрика! — вымученно протянула Роза, но Эрика не услышала её молитв прекратить и стремительно поднялась со стула, хватая подругу за руку и поднимая следом и её. — Куда ты меня тащишь?
— Ты меня сегодня раздражаешь! — выпалила голубоглазая и уверенно добавила: — Я знаю, что поднимает тебе настроение!
Роза предприняла попытку затормозить и остановить подругу.
— Нет!
— Да!
Эрика повела её в сад. Ровно подстриженные кусты по периметру дорожки из щебня уже на полпути заворожили Розу, как и всегда бывало прежде. Одли кидала на подругу томные взгляды и знала, что та уже вся во внимании и... желании.
— Нарвём их?
— Нарвём!
Кустовые розы были успокоением для самой Розы. С подругой они всегда брали с собой маленькие ножнички, срезали колючие стебли с красивыми, алыми или белоснежными бутонами и забирали их с собой. И каждый раз за этим занятием Розу словно подменяли: из мрачной и скучной тени она превращалась в искрящий огонь, способный согреть каждого встречного своим теплом. Эрика безусловно любила обе версии своей подруги, но вторая из них, несомненно, будет импонировать любому глазу.
— Аккуратнее... — Роза перехватила ножнички подруги и срезала стебель, ощутив укол в ладонь от шипов. Прошипев, мисс с волосами знойного цвета уронила подобие холодного оружия наземь и вытащила цветок из кустов.
— Да ты посмотри, как укалываешься! — рассмеялась Эрика, следом ловя улыбку подруги. — Мазохистка!
— И где ты только таких слов понабралась?..
И за всеми этими чудными пристрастиями девушки не замечали, как пролетало время, и не только в это мгновение. Ведь когда-то, когда маленькие Роза и Эрика не разбирались в дружбе и общении, именно кустовые розы даровали им друг друга и позволили открыть души. «Странно!» — скажете вы. Но скажите это им, смеющимся и счастливым девушкам, которые ещё совсем недавно радовались каждому дню. Теперь же в их глазах зажигалась детская наивность, смешанная с азартом, только когда они притрагивались к своей излюбленной забаве — срывать кустовые розы в садах.
Сидя под одинокой яблоней в глубине сада, Роза вдруг вскочила и протянула Эрике свой венок.
— Спрячешь его у себя? Мне пора на занятия.
Эрика заметно поменялась в лице, и в глазах её поселилось предвкушение грусти и одиночества.
— Уже бросаешь меня?
— Ты же знаешь, мачеха будет злиться, если опоздаю на уроки, — брови Розалины виновато свелись ближе к переносице, делая её личико жалостливо-сочувствующим. Эрика поджала губы и кивнула, тоже поднимаясь с земли.
— Главное, чтобы она не видела, чем мы занимались минутами назад, — глаза девушек одновременно блеснули хитростью. Эрика забрала из рук Розы венок с красными розами и со свойственной только ей самоуверенностью выпалила так, что Морган невольно вздрогнула от неожиданности: — Фестиваль сегодня в центре! Я зайду за тобой вечером!
— Если меня отпустят, — грустно улыбнулась Роза.
— Тогда мы сбежим через окно! — заверила её и развернулась, напоследок кинув: — До встречи, подруга!
Роза попрощалась с Эрикой и поспешила домой, раздумывая о предстоящей ярмарке. Умела же подруга невзначай подкинуть идею, которая надолго засядет в голове у второй! Общительность и прямолинейность порой утомляют, но как же часто люди, обладающие подобными чертами, выигрывают по жизни и умело завладевают мыслями других.
Утро сегодня было необычайно красивым. Первые дни осени в Сейлеме воспевалась живописными акварельными рисунками: листва обретала оттенки янтаря, и светило, по утрам ярко-оранжевое и персиковое вечерами, по неведомой причине ощущалось теплее лета. Роза ощущала прохладный ветерок на коже и контраст тёплых лучей на лице. Улыбка легко расцветала от воодушевления природой.
Но осень, и не только в Сейлеме, славилась ещё одним важным моментом: вместе с её приходом наступала учебная пора. Скучная, порой выматывающая разум до изнурения пора! Роза любила учиться, но любила она исключительно определённые науки: биология, химия и звездозаконие — особенно последняя, — могли занять юную особу часами напролёт. По большей части девушка любила учиться сама: так она могла точно знать, что интересует её больше всего, и пропускать то, что растрачивает время попусту.
Личные учителя Розы сменялись за её недолгую жизнь немного раз. Сначала это была бабушка, ворчливая и вечно недовольная маленькой ученицей. Она кряхтела, когда раскрывала книгу и листала её до нужной страницы. Что с ней случилось — Розе так и не удалось узнать, но через пару лет на смену старушке пришла девушка, которая любила подавать уже подросшей девочке учёбу в форме игры. Из-за неё Роза и полюбила учиться, но та, как это часто происходит в жизни, забеременела и занялась собой. Тогда появилась третья преподавательница, и по сей день Роза проводит с ней каждый учебный день.
— Что было задано?
Роза сидела за небольшим столом в зале и смотрела в окно, пока не услышала адресованное ей обращение. Строгая женщина сощурилась и не сводила с девушки внимательного взгляда, после чего Розалин ретировалась и схватилась за листы, исписанные аккуратным почерком.
— Гражданская война в США с тысячи восемьсот шестьдесят первого года по тысяче восемьсот шестьдесят пятый год.
— Расскажите мне о ней.
Глаза девушки волнительно забегали по бумагам в поиске нужной информации. Перелистнув некоторые листы, она устало вздохнула и подняла голову на преподавателя.
— Гражданская война в США ещё носит название войны «Севера и Юга». Происходила между Союзом двадцати штатов и четырёх пограничных рабовладельческих штатов Севера вместе с Конфедерацией одиннадцати рабовладельческих штатов Юга.
— В чём заключались причины гражданской войны?
— Причины затрагивают экономические, политические, территориальные и социальные вопросы. Власть повышала налоги на ввозимые товары, помимо этого, США присоединяла к себе новые территории, возникали споры по поводу конституций новых штатов — будут они рабовладельческими или свободными.
— Хорошо. Назовите территорию и дату, когда произошли первые...
— Розалина! — крик, заставивший Розу сжаться всем телом, прозвучал на весь дом.
Алая макушка девушки моментально повернулась в сторону окликнувшего её по полному имени. Дама зрелых лет впопыхах летела с другого крыла дома, надвигаясь в сторону Розалин устрашающей грозовой тучей. Вид её был неотвратим, и Роза сразу поняла, в чём причина.
— Капризная девчонка! Ты снова это делала?!
Звонкая пощёчина острым чувством прошлась по лицу юной мисс. От страха Роза закрыла глаза, а следом зажмурилась, когда ощутила сильную хватку на своём подбородке. Где-то внутри томилось осознание, что она проживала одни и те же моменты день изо дня. И если это можно было назвать феноменом дежавю, то было оно крайне отвратительным и унизительным.
— Смотри на меня! — и никаких возражений. Роза послушалась и возвела напуганный, чем-то растерянный взгляд к лицу женщины, сжимающей её щёки с силой.
Медовые глаза наполнились детской наивностью и немым вопросом. И нет, Роза не хотела спросить, в чём она провинилась — она не знала, почему заслуживает такого отношения. Власть в лице её мачехи была неоспоримой, но могла треснуть по щелчку пальца одной Розы... только если она была бы на пару месяцев старше, девушка уверена, отец бы встал на сторону дочери.
— Как ты смеешь?! — мачеха словно бы прочитала всё по её глазам. Вторая пощёчина окончательно отрезвила Розалин. Глаза девушки застеклянели и помрачнели, а от испуга в них осталось ни следа. Мачеха грубым движением провернула её лицо на себя, на что юница встретила яростный взгляд осуждением. — С сегодняшнего дня... — приговор, медленно произносимый, отразился в расширяющихся глазах Розы отчаянием. — Ты наказана на неделю. Я лишаю тебя книг и прогулок.
Розалин не смела говорить. Мачеха же развернулась и вскинула руки в отвращении, презрительно морщась. Её заметно трясло от несдерживаемых эмоций. У женщины был нервный тик, весьма отталкивающий, по мнению Розы, как и она сама. Напоследок фыркая в злости, злая мачеха так же стремительно покинула зал, в который явилась пару секунд назад.
Пара секунд, которые решили для Розалин дальнейшую жизнь на неделю. Девушка до боли прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не позволить предательским, обжигающим глаза слезам сорваться по лицу вниз. Учительница, всё это время наблюдающая за происходящим и ни на что никак не реагирующая, подала через минуту полный холодного равнодушия голос:
— Продолжим. У нас ещё час.
Этот час прошёл так же быстро, как и последующие. Пустой взгляд не сходил с вида за огромным окном в комнате, в которой Роза провела всю свою жизнь одновременно на воле и взаперти. У девушки не было совершенно никаких эмоций: ни грусти, ни жалости, и ни вины уж точно. Книги вынесли из комнаты слуги, и единственное, что ей оставалось — смотреть через стекло, как чернеет небо, затягиваясь неожиданными тучами.
Дождь пошёл нескоро. Он закапал плавно и размеренно, тарабаня тяжёлыми, большими каплями по крыше. Словно в трансе Роза поднялась с кровати и прошла к окну ближе, не сводя глаз с плачущего неба.
Медленный вдох, прозвучавший в одинокой комнате, следом сменился громом за окном. Роза не придавала значения бушующей стихии и, задумавшись ни о чём, повернула голову в сторону стола, на котором осталась единственная вещь, не изъятая мачехой.
— Оставь её! — кричала Роза, когда мачеха вздумала забрать самое драгоценное для маленькой девочки в её комнате. Она вцепилась руками в хрупкую шкатулку из малахита и не уступала её никогда и никому.
— Отпусти, девчонка!
— Оставь её!!! — голос прозвучал откуда-то из глубины души, из чего-то большего...
Роза коснулась кончиками пальцев малахита, проводя по гладкой поверхности вдоль замка. Одним движением дёрнула его вниз, и шкатулка медленно раскрылась...
Oh, oh, oh... fertur ardeat nobis...
Oh, oh, oh... fertur ardeat nobis...
Роза никогда не понимала слов медовой для слуха песни, которая лилась из шкатулки и проносилась мимо неё, а следом окружала и запутывала, вытесняя все мысли. Звук дождя стал далёким, а слова песни усиливались в звучании, и вскоре юная дева ощутила еловый запах и распахнула глаза.
Нескончаемая тайга простилалась перед ней на далёкие расстояния вперёд. И она побежала. Бежала сквозь невзгоды и боль, сквозь память и время. Узнать бы, кто она такая, что здесь делает и как оказалась. Чудный лес не был сказочным, но особенно завораживал. Лёгкий туман ложился пеленой на густую траву и окутывал высокие ели, а лучи солнца пробивались сквозь хвою и падали на едва видимую глазу тропу, по которой бежала Роза. Интересно, куда приведёт её этот путь?
Неизвестность не пугала её. Роза бежала изо всех сил, ни на секунду не задумываясь о том, чтобы остановиться. Она бежала от удручающей и серой реальности навстречу другому миру, вдыхая свежего кислорода полной грудью. Она чувствовала себя как никогда прежде живой, и лес в округе оживал ей под стать, воспевая уже знакомую ей с младенчества песню...
Oh, oh, oh... accensibilem ignem...
Oh, oh, oh... accensibilem ignem...
Она не знала, сколько времени прошло. Алые волосы рассыпались на ветру, поспевая за ней в пути. На аккуратных губах от секунды к секунде росла улыбка. Она была свободна, она чувствовала свободу!
— Роза!!!
Девушка вздрогнула и очнулась. Сердце затрещало от бешеного темпа, тело пробила дрожь. Шкатулка всё ещё была открыта, а маленькая розочка внутри неё медленно крутилась вокруг своей оси. Вместо песни осталась лишь мелодия, убаюкивающая и рвущая душу на части.
— Роза!
Роза захлопнула шкатулку с раздражением и обернулась к уже распахнутому окну. В нём едва заметно выглядывала макушка с каштановыми волосами, так нагло вырвавшая вынужденную заложницу из чудного видения.
— Эрика! Ты меня напугала!
— Ты что, в трансе? Я тебя уже полчаса зову, а ты не отвечаешь! — раздался возмущённый голос за окном. Роза выдохнула недовольство через рот.
— Меня не отпустят! — девушка уже знала, зачем подруга пришла за ней, потому начала с прямоты: — Я наказана за сорванные кустовые розы!
— Мы срывали их вдвоём! — недоумённо ответила ей Эрика снизу.
— Это ничего не меняет — наказана я!
Обида на несправедливость этого мира заиграла в груди с новой силой. Роза скрестила руки на груди и уселась на кровать, поджимая губы. Голос Эрики прозвучал через минуту уже тише:
— Мы обе виноваты, Роза! — она пыталась успокоить подругу, но вскоре решительно поменяла своё мнение: — К чёрту, никто не виноват! Мы делали это ради себя, ради души! Так почему мы должны страдать из-за собственного удовольствия?!
— Удовольствие обходится нам дороже, нежели послушание и порядок!
— И что теперь, умереть, не познав его? — Эрика не унималась, а Роза злилась на саму себя, — Ну же, Роза! Когда тебя останавливали «наказания»?! — злилась потому, что хотела делать то, что непозволительно. — Фестиваль уже начинается, Роза! Там будет вишня, я знаю, ты её обожаешь!
Роза во мгновение ока поднялась с кровати и подбежала к окну.
— Помоги мне выбраться отсюда!