Исповедь узницы подземелья

Он пришел на следующий день и приказал мне выйти к нему в предбанник. Я отказалась. Одна мысль о том, что снова придется лежать под этим вонючим стариком, доводила до мурашек, да еще и кровь из-за разрыва девственной плевы не останавливалась. Внутри все болело. Лена предложила «выйти» вместо меня, но насильник не соглашался.
- Выходи, сказал! - заорал Мохов. - Иначе сейчас выключу свет и вентиляцию перекрою, задохнетесь здесь!
Я вжалась в стену, но твердо решила - не пойду. Поняв, что я не собираюсь вылезать к нему, мучитель ушел. Вскоре погас свет. Практически потеряв разум, я стала кричать и звать на помощь. Нащупав в темноте табуретку, отвернула ножку и начала долбить ею по стене. Но силы быстро закончились, сев на пол, я замолчала. Очень болела голова. С отключением электричества в подвале становилось холодно и сыро. Было ощущение, что я нахожусь в склепе, погребенная заживо. Только биение сердец выдавало, что в подвале есть живые существа... Их мы слышали каким-то потусторонним звериным чувством - так заключенные в одиночках, наверное, научаются слышать шуршание лапок жуков, живущих рядом, оглушительный (для уха заключенного) звук падающих с потолка капель воды.
Через какое-то время зажглась лампочка, и Мохов спустился к нам. На этот раз в руках у него был нож, похожий на тесак для разделки мяса, и обрезок резинового шланга.
- Не хотите по-хорошему?! - с угрозой прорычал он и влез в комнату.
Лена загородила меня собой. Он ударил ее шлангом в область плеча и груди. Она попыталась вырвать его из рук, но наткнулась на нож, из указательного пальца левой руки хлынула кровь. Увидев замешательство Лены, наш мучитель схватил меня за шиворот, быстро влез назад в предбанник, втащив меня за собой.
На полу уже было расстелено ватное одеяло ярко-красного цвета, которое эти долгие годы будет служить подстилкой во время его насилий над нами. В комнатушке на стенах по всему периметру на уровне глаз расклеены порнографические фотографии девушек. Мне стало еще противнее и страшнее, но бить и мучить он меня не стал, просто удовлетворил свою потребность и отправил обратно в бункер.
Прошла еще одна ночь, но сон не шел. Не выключая свет, мы лежали и вспоминали истории из своих жизней.
Самые яркие воспоминания были связаны с моей сестрой. Однажды летом, когда мы гостили у бабушки в деревне, я вместе с Аней пошла в заброшенный соседями сад собирать полевую клубнику. Ягод было мало, и мы, едва наевшись ими, хотели уже пойти домой, как вдруг сестра заметила большую черную собаку, бегущую к нам со всех ног. От страха я заплакала, а Аня схватила меня за руку и потащила к дереву. Я до сих пор удивляюсь, как хрупкая пятнадцатилетняя девочка смогла поднять меня на старый широченный тополь, с гладким, не имеющим ответвлений стволом. Сама же она осталась стоять внизу, так как залезть вслед за мной не представлялось возможным. Благо все закончилось хорошо, овчарка, не достигнув цели, помчалась на зов подоспевшего хозяина. Именно этот пример, несмотря на сотни других, более значимых, благородных поступков по отношению ко мне, я до сих пор считаю самым неопровержимым доказательством сестринской любви.
Возвращение из воспоминаний было болезненным. Я старалась не плакать, потому что от слез и переживаний сразу начиналась дикая головная боль. Что будет с нами дальше? Думать не хотелось. С одной стороны, трудно было представить, как в таких условиях можно выжить, с другой - почему-то не верилось в наше скорое возвращение домой...
На следующий день Мохов не появился. Ведро, куда мы ходили в туалет, практически наполнилось. В подвале отвратительно пахло, почти физически ощущалось висящее в запертом пространстве зловоние. Но самое главное - заканчивалась вода. Яйца и макароны мы уже не могли варить, и тогда Лена придумала пожарить яичницу в чайнике, так как другой посуды у нас не было.
Вкус этих яиц казался мне тошнотворным. А перед глазами всплывала картинка из нашей жизни до плена - это было так далеко, что казалось чем-то нереальным...
Зима, новогодние каникулы, мой любимый деревенский дом. Мы с Аней сидим у печки и смотрим телевизор, тут раздается скрип двери и - веселый голос бабушки:
- Ань, Кать, я яичек пять штук на насесте нашла, куры - фашисты, нынче совсем плохо нестись стали. Пойдемте, блинов напеку.
Мы, радостные, бежим на кухню и ждем лакомство.
Бабушка быстро замешивает тесто, и блинчики один за другим падают к нам на тарелки. Аня больше любит с вареньем и молоком, а я предпочитаю просто намасленные со сладким чаем.
Глотаю, практически не прожевывая, куски малосъедобной яичной массы в жутком подземном бункере и думаю о том, что сейчас отдала бы всю свою жизнь за то, чтобы хотя бы еще разочек повторился уютный зимний вечер в кругу моей любимой семьи...

Первые полгода Мохов мог не приходить к нам по два-три дня, поэтому мы старались экономить воду, чтобы в случае его долгого отсутствия не страдать от жажды. Но все равно, того что он приносил не хватало, и иногда приходилось грызть сухие макароны, так как есть больше было нечего.

Планы побега и навязчивая идея освобождения не покидали нас. Например, мы планировали накалить растительное масло в сковороде, и когда придет наш мучитель, брызнуть ему в лицо кипящую жидкость, а потом - огреть его этой посудиной по голове. Мы даже несколько раз ставили сковородку на электрическую плитку, услышав его шаги наверху, но осуществить до конца задуманное так и не решались. Была большая вероятность провала нашего плана: вряд ли здоровый и сильный мужчина потеряет сознание от удара (да, и какой силы мог быть тот удар, учитывая наше физическое состояние?) хоть и горячим предметом, он, скорее, только разозлится, а следовательно, крепко накажет нас. Однажды мы придумали расковырять дырку в стене около люка. Тогда можно было бы влезть туда рукой и открыть засовы на дверцах. Это была безумная идея, во-первых, потому, что из подручных средств у нас был лишь маленький нож, а во-вторых, толщина стен превышала тридцать сантиметров - сколько нам пришлось бы ковырять ту стену, которая, как позже стало известно, в своей глубине и вовсе скрывала железную решетку. Мохов только отвратительно смеялся, глядя на наши нелепые попытки к бегству. Он-то знал, что его бункер можно покинуть только одним путем - через все открытые и ведущие наверх двери... Шансов выбраться на свободу не было, оставалось ждать счастливого случая...

Каждый день мы спрашивали нашего мучителя, какое сегодня число и день недели, и однажды он принес нам настольный календарик. Потом в бункере появились небольшой пластиковый таз и мыло, чтобы мы могли соблюдать хоть какую-то гигиену.

Поначалу мы думали что Лёша, помогавший Мохову заманить нас сюда, тоже будет приходить и насиловать нас, но шло время и единственным человеком, которого мы видели, был Мохов.

Шел уже конец октября 2000-ого года, когда однажды насильник (я называла его так, а Лена звала его только словом «Сволочь») пришел и сказал, чтобы я обулась и надела пиджак. Я насторожилась, но послушалась.

Вообще, вспоминая годы своего заключения, я прихожу к выводу, что Мохову необходимо было чувствовать, будто все в бункере происходит по нашему взаимному согласию: и секс, и беременность. Он мог нам сказать, например: «Я вас кормлю, пою, имею, разве вам плохо живется на моем обеспечении?». Скорее всего, этими словами, он убеждал себя, что не совершает преступление, а заботится о нас, он не хотел чувствовать себя преступником, но абсолютно точно являлся им.

Я вылезла в предбанник и безучастно стала ждать дальнейших указаний. Мохов молча достал из кармана бельевую веревку и начал завязывать что-то вроде петли.

«Неужели он хочет меня задушить?» - промелькнула мысль в моей голове. Не медля ни секунды, я кинулась перед ним на колени и стала умолять не убивать меня.

- Дай руку, - вдруг попросил Мохов. - На улицу пойдем, погуляешь.

От сердца сразу отлегло. Радость, что сейчас наконец-то увижу небо, затопила меня. Он привязал мою руку к своей, и мы поднялись наверх. Стояла беззвёздная ночь. Я вдохнула чистый свежий осенний воздух. Пахло травой, листьями, казалось, сам воздух такой густой, что его можно трогать каждой клеточкой тела. Очевидно, в саду росла антоновка, потому что яблоками пахло так, что кружилась голова. Моё обострившееся обоняние, казалось, чувствовало все оттенки этих запахов: ароматные, сладкие, медвяные, пряные, сочные, пьянящие... Было прохладно, но для меня это не имело значения: я была готова простоять так, вдыхая эти ароматы свежести целую вечность.

- Ну, что, надышалась? - его голос вернул меня к реальности. - Идём за мной.

Мы вернулись в гараж, и мучитель отвязал мою руку. Я села на кровать. Стало ясно, что наш бункер находится именно под этим убогим сараем. Мохов присел рядом со мной и неприятно потрепал за волосы:

- Помыться бы вам надо, - сказал он. - Грязные, как собаки.

Потом приказал раздеться, буднично уже изнасиловал и снова спустил в отвратительный затхлый подвал.

Недели через две Мохов принес нам две большие канистры с водой и мы, наконец, помылись. Я попросила Лену отрезать мои длинные волосы - от грязи и плохого питания они стали сильно выпадать. Вместе с канистрами наш мучитель передал каждой из нас простые хлопковые трусы, футболки розового цвета и домашние шорты. Грязное постельное белье поменял на чистое.

День походил один на другой. Мохов приходил вечером, передавал нам провизию, в основном это была тушёнка и макароны, пополнял запас воды и, буднично изнасиловав одну из нас, исчезал. Вскоре по нашей просьбе он принес нам двухкассетный магнитофон с радио - так в нашей темнице зазвучали голоса. Правда, удавалось поймать только две радиостанции: «Юность» и «Маяк», - но нам было достаточно и этого, ведь голоса из радиоприёмника вообще были нашей единственной связью с жизнью на земле... Новости, песни, которые слушают сейчас там, наверху, - всё это не давало сойти с ума... А вот кассеты не часто включали - казалось, что записи еще больше замыкают пространство.

Постепенно у нас появлялись предметы быта: расческа, небольшое зеркальце, будильник, вата, примитивная кухонная утварь. Из развлечений - карты, которые принес нас тюремщик. Мы стали играть и раскладывать пасьянсы.

На вопрос где мы находимся, Мохов не отвечал и лишь в конце 2001 года, когда он нам принес маленький черно-белый телевизор, переключая каналы, мы наткнулись на программу новостей и поняли, что обитаем в Скопине.

Первая новогодняя ночь, проведенная в бетонной комнате, была, наверное, самой худшей из всех, что будут позже. 31 декабря Мохов кинул нам в бункер килограмм шоколадных конфет и исчез на несколько дней. Вид этих жалких шоколадок вызывал рвотный рефлекс. Есть не хотелось. Мысли о доме и родных не покидали меня ни на минуту. Я винила себя за то, что причинила маме такую боль и страдания своим исчезновением. Больше всего на свете я хотела вернуться домой для того, чтобы успокоить ее бедное сердце.

Все мои воспоминания о прошлой жизни стали отчетливыми и ясными, и когда я погружалась в них, появлялось ощущение, будто я смотрю кино, где главная роль досталась мне. Я помнила диалоги, детали одежды, время года и суток, эмоции, вспоминая то или иное событие, связанное со мною. Было невероятно снова почувствовать то, что давным-давно пережито.

Очень часто я думала о том, как мне хочется посидеть за школьной партой в окружении своих одноклассников, послушать тихий, умиротворяющий голос учительницы географии, рассказывающей о строении земли и ее климате; или выйти к доске, что я ужасно не любила делать, и решить задачу по математике; обрадоваться звонку с урока и побежать с подругами в столовую за вкуснейшими пирожками с повидлом. Все эти простые вещи, которым я совершенно не придавала значения, вдруг стали для меня невероятно ценными и страшно желанными. Было ощущение, что Вселенная перестала существовать, а я каким-то непостижимым образом выжила. И все, что мне оставалось сейчас, - это в своих воспоминаниях как кинопленку прокручивать каждую минуту, проведенную на той прекрасной, но почему-то исчезнувшей планете...

21 февраля мы отпраздновали день рождения Лены. Он прошел безрадостно... Если на свободе день рождения - это радость, подарки, гости, ожидание новой жизни, то здесь, на глубине шести метров под землей, не было ничего. Только безысходность и апатия.

К концу марта моя подруга по несчастью поняла, что беременна. Мохов отреагировал на удивление спокойно. Но на все слёзные просьбы отпустить нас, он противно ухмылялся и продолжал твердить уже опостылевшее «на днях»...

Но, конечно же, не отпускал. Все месяцы беременности Лена чувствовала себя очень плохо: сначала ее мучил токсикоз, потом - добавились боли внизу живота, головокружения, слабость.

Как-то раз в самом начале ее положения. Мохов пришел к нам пьяным и потребовал в предбанник мою подругу.

- Я не могу, меня тошнит, - сопротивлялась Лена.

- Ты что теперь всю беременность отлынивать будешь?! - разозлился наш мучитель.

Я предложила выйти к нему вместо Лены, но он отказался, а потом, достав из кармана джинсовой куртки газовый баллончик, брызнул в помещение и, быстро закрыв засовы, убежал.

Мы начали задыхаться. Каким-то невероятным усилием отключающегося сознания я догадалась засунуть голову под кровать - оттуда, сквозь щели в полу, сквозил холодный, какой-то могильный воздух. Стало чуть легче.

Этот случай, наравне с выключением света и мором голодом, повторялся еще несколько раз за время нашего пребывания в подземелье, если мы проявляли строптивость.

В апреле 2001 года, когда уже растаял последний снег Мохов, разрешил мне подышать свежим воздухом через лаз в наш бункер. И я впервые за последние полгода увидела дневной свет, солнце, молодую траву, пробивавшуюся сквозь землю. В тот раз мне удалось рассмотреть его владения. Перед гаражом, метров на 15 в длину протянулся участок, предназначенный под грядки, в конце его - ограда из колючей проволоки, сквозь нее проглядывался соседский двор. Слева стоял высокий деревянный забор с воротами, через которые мы и заехали сюда той роковой ночью. По правую сторону темнели облезлые хозяйственные постройки.

Мохов все время моей так называемой прогулки крепко держал меня за предплечье, но это было лишним, так как от плохого питания и недостатка кислорода я ослабла, сил, чтобы быстро выбраться наружу, не было. Но если бы у меня даже получилось выскочить из окошка, далеко бы я не убежала - со всех сторон был тупик.

Чтобы как-то занять время, мы начали просить, чтобы наш тюремщик принес что-нибудь почитать. Сначала это были выпущенные еще в Советском Союзе журналы «Наука и жизнь» или старые газеты. Потом появились книги: «Анна Каренина», «Поднятая целина», «Архипелаг ГУЛАГ» и много другой классики. Однажды в стопке книг попался даже самоучитель по английскому языку. Лена, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, занялась его изучением. Было очень похоже, что Мохов просто сбрасывал нам стопки макулатуры. Потому что однажды между книг мы увидели даже старый, неизвестно как завалявшийся там, еженедельник. И вот пролистывая его, я и узнала полное имя нашего мучителя - на заглавной странице была запись, сделанная простым карандашом, - «Мохов Виктор Васильевич». Да, теперь мы знали, как зовут нашего врага. В том, что это его фамилия и отчество, сомнений не возникло.

С самого начала нашего пребывания в плену мы начали молиться. Перед сном, приемом пищи или просто когда становилось совсем невыносимо, я и подруга по очереди зачитывали три короткие молитвы, напечатанные на бумажной иконке, которую Лена всегда носила с собой. Потом необходимость считывать их отпала, так как все слова отлетали от зубов. Я молилась за родителей, сестру, бабушку. Просила дать им веру в то, что я жива, терпения дождаться меня, сил не падать духом:

Господь Всемилостивый и Всемогущий, помоги моей маме, унеси прочь все ее тревоги и утоли все печали. Сохрани ее доброе сердце от душевных мук и спаси от всех страданий. Отведи от моей мамы все недуги, телесные и душевные, исцели от всех болезней. Будь милостив, Боже, к моей маме, укрепи ее веру в Тебя и одари силой. Ради Матери Твоей, Пречистой Девы Богородицы, услышь мольбу мою. Не оставляй, Господь, мою маму в бедах и трудностях без Своей защиты. Яви ей Свою благодать и снизошли на нее безграничную милость. Ты всегда слышишь молитвы мои, идущие от самого сердца. Мама - это самое дорогое, что есть у меня. Прошу Тебя, Господи, о том, чтобы я всегда была ей благодарна за все, что она делает для меня.

Молилась я и о том, что бы Господь не покарал меня последней карой - не дал забыть родные лица... Заключенные в этом подземелье, мы имели все шансы сойти с ума. Молитва Богу Всевидящему и Всемогущему - последнее прибежище отчаявшихся, тех, у кого не осталось уже никаких надежд на человеческую помощь и участие...

Мама, я твои глаза забыла,

Мама, я твой голос не узнаю.

Ты меня уже похоронила,

Но живая я еще. Живая!

Не поверь ты, руки опуская,

В мою смерть осеннею порою.

Не нашла меня ты. Но искала.

Не поверь, что нет меня с тобою.

Мама, береги свою надежду,

Без нее несвет наступит в жизни.

Я вернусь, пусть не такой, как прежде.

Я вернусь, став ласковей и ближе.

Береги свои святые слезы.

Я не стою ни единой капли.

Помни, что над нами те же звезды

И небесной выси синей лапы.

Мама, дорожи мгновеньем каждым,

Ведь успеть так много тебе надо.

Не бывает жизни в жизни дважды,

Не бывает света в пустом взгляде.

Мама, не отчайся. Умоляю!

Ты нужна мне сильной и счастливой.

Не в аду я и не в ложе рая.

Мое сердце не остановилось.

Не поверь, слезами умываясь,

Что погибла я от рук злодея.

Я вернусь к тебе, я постараюсь.

Не вернуться я к тебе не смею.

Все годы заточения вера в моё возвращение была крепкой и несгибаемой, и только она помогла мне не сойти с ума и выдержать самую великую потерю - собственную свободу. Моей целью стало вернуться к родным, чего бы мне это ни стоило, для того, чтобы в первую очередь, прекратить их мучить невыносимой и горькой безызвестностью, связанную с моим исчезновением.

Однажды мне пришло в голову, что с нашим мучителем может произойти несчастный случай и тогда этот затхлый бетонный мешок навсегда станет для нас последним пристанищем. Мы просто будем медленно и мучительно умирать от голода, от обезвоживания, от недостатка воздуха... Такого конца ни для себя, ни для подруги по несчастью я не хотела. И ...начала молиться и за его здоровье, усердно и неистово, так же как за своих близких людей. Только живой Мохов мог однажды сделать ошибку, которая станет нашим пропуском на свободу...

Прошло наше первое лето в заточении. Мохов стал изредка выводить нас к лазу, чтобы мы могли подышать свежим воздухом. На свой пятнадцатый день рождения я попросила его принести мне альбом для рисования и акварель. Мне захотелось иметь свое солнце, небо и землю, пусть не настоящие, но такие же доступные, как и прежде. Иногда, бессонными ночами лежа на жесткой половине кровати, рядом со своей бедной подругой я сочиняла четверостишия, а утром записывала их в тетрадь. К концу заключения у меня накопилось более трёхсот стихотворений. В основном это были посвящения родным, описание природы, редко - лирика про так и не познанную мной любовь:

Белый снег кружится надо мной.

Я в ночи танцую под луною,

Унося куда-то за собой

Своё сердце, ледяное-ледяное.

Одинока я в плену разлук,

И ворота в рай - не мне открыты.

Я хочу коснуться твоих рук,

Но не помню троп-путей избитых.

Белоснежно-празднично вокруг,

Торжествует наше расставанье.

Я хочу коснуться твоих губ,

Но дорог - большое расстоянье...

На колени встану не стыдясь,

Мягкой кистью снег покрою краской,

Нарисую камни, травы, грязь,

Чтоб от жизни не глотать лекарства.

Ты кричи и трать запасы сил,

Я тебя услышу в непокое,

Если нет - заранее прости,

Не растает сердце ледяное.

Я спасу тебя от смертных дней,

Под тобою - пропасть испарится.

В суете бесчувственных теней

Ты сумеешь жизнью насладиться.

Белый снег не сыпется с небес,

Я лежу под желтою луною,

Выбирая из бесчисленных сердец

Ледяное, ледяное, ледяное...

Я часто представляла, как буду жить, когда вернусь домой. Как буду радоваться каждому новому дню, счастливым мгновениям, проведенным с близкими людьми, лучам солнца, освещающим мое лицо, снежинкам, падающим с холодного зимнего неба. Я обещала себе больше никогда не расстраивать маму, слушаться папу, не ссориться с сестрой, делать работу по дому, лучше учиться. О, если бы было можно все вернуть назад, если бы было можно...

Беременность Лены подходила к концу. Теперь в каждый приход Мохова мы с еще большей силой просили, умоляли отпустить нас домой, объясняя, что Лене необходима помощь врачей. Но все было напрасно. В один из дней наш мучитель принес мне медицинское пособие по акушерству и гинекологии и сказал:

- Учись, пока время есть, тут все подробно описано, скоро будешь роды принимать. - И, задвинув все засовы, ушел.

Маленькая надежда на то, что в связи с приближением родов Мохов выпустит нас, растаяла, как снежинка на теплой ладони. Нам троим было ясно, что если мы обретем свободу, то он её - потеряет.

Некоторое время у меня еще был внутренний протест, я не хотела открывать эту ужасную книгу. И лишь за пару дней до разрешения беременности Лены, когда стало понятно, что выхода нет, никто не поможет, кроме меня, я взяла ее в руки.

Что я, попавшая в лапы маньяка девственницей, могла знать об этой стороне жизни? Когда еще даже элементарных уроков анатомии из школьного курса у меня не было? Ничего. А уж что такое рождение ребенка, этого я не представляла вообще. Поэтому, полистав учебник, была поражена сложности процесса. В учебнике описывалось, что для благополучных родов нужно не только присутствие врача и акушерки, но и огромное количество приспособлений, аппаратов и лекарств. У нас же не было ничего. Единственное, что Мохов принёс, - это перекись водорода и вата. Из книги я поняла, что для самостоятельных родов необходимо, чтобы плод лежал вниз головой, и мы стали ощупывать живот, но так ничего и не поняли.

- Самое главное, что ребенок шевелится, - успокаивала я подругу, будем надеяться на лучшее.

Это случилось в ночь с пятого на шестое ноября. Сначала у Лены заболел живот, а вскоре отошли воды. Начались схватки. Я видела, как страдает моя подруга, плакала вместе с ней, и мое сердце разрывалось от того, что я не могу ей помочь. Наступил момент рождения. Я старалась не смотреть, и только когда Лена попросила отрезать пуповину, повернувшись, увидела новорождённого.

Это был мальчик. Преодолевая страх и брезгливость, я, следуя указанием учебника, обработав ножницы перекисью, отрезала пуповину, перевязала ее ниткой и, кое-как протерев маленькое тельце от смазки и крови, запеленала малыша в оторванный кусок простыни. Во время всех этих манипуляций мальчик плакал, он вообще оказался на удивление крепким и с громким голосом и, на мой взгляд, соответствовал параметрам нормального роста и веса.

Наевшись материнского молока, новорождённый уснул.

- Я Владиславом его назову, - сказала подруга и несколько раз поцеловала сына в лицо.

Мохов пришел утром. Известие о том что у него родился сын не вызвало в нем эмоций. Хотя к тому моменту мы точно знали, что у него до этого ребенка детей не было. В 51 год этот человек впервые стал отцом. Но ребенок его не интересовал... Бросив через окошко люка мимолетный взгляд на Владика, Мохов вызвал меня в предбанник для удовлетворения своих потребностей.

Надо сказать, что этот человек не был подвержен сексуальным извращениям. Хотя любимым чтением у него и была «Камасутра» (потом следователи изымут в его доме потрепанную самиздатовскую книжицу, которая служила ему, видимо, для возбуждения), но в жизни миссионерская поза это чудовище вполне устраивала, редкий раз он приказывал встать задом или удовлетворить его орально. Хотя это, конечно, не делает ему никакой скидки. После каждого акта насилия хотелось отмыться от его липкого тела, сальных взглядов, гадких слов и звуков, которые он производил, когда наступала разрядка...

Анализируя всю эту ситуацию, я пришла к выводу, почему он решил завести себе сексуальных рабынь - «подопытных кроликов» в хозяйстве. Во-первых, его инстинктивное, физическое желание секса - оно было слишком велико. Не в последнюю очередь это было связано то, что он был обрезанным. Многие мужчины, пережившие данную процедуру, признаются, что обрезание качественным образом меняет сексуальную жизнь мужчины. Но при этом обрезание оказывает влияние и на социальную жизнь: «Как свидетельствуют подобранные австралийцами публикации, обрезанные мужчины чаще других становятся наркоманами и алкоголиками. Нарушения в половой сфере приводят к тому, что они реже женятся. Кроме того, такие люди склонны к насилию, воровству и самоубийствам». (по материалам интернет-публикаций, (Http://medportal.ru/enc/sexology/sexuallife/18/)

Подобные выкладки в полной мере мы могли наблюдать у Мохова. У него не было постоянной партнерши - не получалось. У него не было долгих отношений, он не был привлекательным самцом с точки зрения женского пола для брачной жизни - позже уже я узнала, что в молодости Мохов пытался создать семью, но молодая жена сбежала от него и подала на развод через несколько месяцев после свадьбы. Может быть, поэтому в голову Мохова и пришла идея создания подземного бункера с минимальными условиями для жизни, чтобы силком поместить туда женщину и пользоваться ею когда и сколько будет угодно. Это было место, где он мог быть тем, кем не являлся в реальной жизни. В реальной жизни он был тихим забитым слесарем, непривлекательным для противоположного пола. А хотел быть... Ну, не знаю уж кем он хотел быть по своей социальной роли, но то, что хотел быть альфа-самцом - это точно, хотел восхищения, поклонения, восторженных глаз влюбленной женщины. Не имея возможностей получить таких женщин на добровольных началах, он завел себе рабынь, избивая и насилуя которых мог доказать себе свою собственную значимость. Раскольниковское «тварь я дрожащая или право имею» - главная движущая сила любого одержимого маньяка. Мохов совершенно точно не считал себя «тварью дрожащей». У него была идея - абсолютное господство и абсолютное обладание женщинами - нами, его сексуальными рабынями. Все остальное, например, рождение детей Мохов воспринимал как неизбежные издержки запущенного им механизма, и относился к этому с большой долей безразличия, так как основная задача, ради который он все это затеял, выполнялась.

Конечно, если рассуждать дальше, можно сказать, что Мохов и сам был рабом и заложником. Самого себя, своей сексуальной энергии, которая подчинила себе весь его организм. Художники, поэты, писатели, режиссеры, актеры - любые представители искусства - это люди, напрямую работающие с сексуальной энергией, самой мощной энергией и движущей силой. Но они научились направлять эту энергию на созидание. Посмотрите только на картину или скульптуры эпохи Возрождения - чистейшее сексуальное начало, воплощенное в мраморе или на холсте.

Сексуальная энергия может быть направлена на движение - и тогда человек добивается высочайших достижений в спорте. Представьте себе пару фигуристов, или фигуриста-одиночника, или теннисистку (кто хоть раз видевший матчи Марии Шараповой, может их забыть?) - разве перед нами не воплощение красоты, созданной сексуальной энергией? Но эти примеры - светлая сторона этой Силы.

Если же человек не может управлять этой энергией, заключенной в сосуде своего тела, то он будет погибать, разрушая себя этой энергией, и разрушать всё вокруг себя. Красота, созданная сексуальной энергией Творца, может сделать лучше и возвышеннее миллионы зрителей. Но если однажды придет один, не умеющий управлять своей собственной сексуальной энергией, то мы получим Бронюса Майгиса, едва не лишившего человечество «Данаи». Абсолютно одинокий житель Каунаса жил серой, ничем не примечательной жизнью, служил в Советской армии, работал на заводе (вспомните жизнь Мохова - такой же путь!) и... был одиноким, никому не нужным и абсолютно ненавидящим женщин человеком! Конечно, красной тряпкой для следствия были крики Майгиса националистического толка. Но мне кажется, что все-таки главной движущей силой преступления было именно то, что Майгис, не имевший женщин в доступности, решил уничтожить некую абстрактную женщину в своей голове. И женщина эта оказалась на холсте Рембрандта. Прекрасная, обнажённая, ждущая своего возлюбленного Женщина, воплощение Красоты и Сексуальности. И её поливал кислотой и резал человек, который был признан психически больным...

Разве не похоже то, что делал Майгюс с Данаей на то, что делал Мохов с нами? Фактически и фабульно действия разные, но природа поступков - одна и та же. Люди не могли управлять своей сексуальной энергией и, неуправляемая, она стала разрушительной силой.

Относительно нас с Леной и Мохова скажу так. Да, Мохов не был подвержен сексуальным извращениям, он просто являлся (по моему глубочайшему убеждению) психически ненормальным человеком, хотя и не был признан таковым - в НИИ имени Сербского В. Мохова признали вменяемым.

На следующий после родов день наш мучитель принес кучу старых простыней на пеленки для Владика. Потом появилась половина от потертого старомодного чемодана. Мы, поставив ее на табуретку, настелили внутрь тряпок. Получилось что-то вроде детской колыбельки. Из обрезков ткани, принесенных Моховым, я сшила для Владика распашонки и чепчики, и вскоре у малыша образовался свой небольшой гардероб.

У Лены постоянно пропадало молоко, и от того, что малыш постоянно недоедал, он много плакал и плохо спал. Мы с подругой по очереди качали его на руках, пытаясь успокоить. Устав смотреть, как мучается ребенок, Лена попросила Мохова принести смесь, но получила отказ.

- Ты сама не хочешь его кормить, - припечатал он. - У каждой бабы молоко есть.

Подруга плакала и силой выдавливала из груди прозрачные капли в маленький ротик сына. С моей точки зрения малыш не был похож ни на одного из родителей, скорее всего, он был слишком крошечным, чтобы оценивать его черты посторонним взглядом. Мне он напоминал маленького невинного ангела спустившегося с небес в наш подземный ад. Солнце, достаточное питание, хороший сон, свежий воздух - этот несчастный ребенок был лишен всего, что в достатке доставалось детям, живущим в нормальной ситуации. То, что он не умер спустя несколько дней в том подвале - это просто чудо...

От того, что мы постоянно готовили, мылись, стирали и сушили пеленки, в подвале стояла сырость. На стенах и потолке начала расти плесень, и в неимоверном количестве развелись страшные черные жуки. Они по большей части обитали над кроватью и часто срывались вниз. Ложась спать, я старалась накрыться одеялом с головой, чтобы эти твари не ползали по моему лицу и волосам.

С рождением Владика мое внутреннее состояние стало намного хуже. Я еще больше уверилась в том, что наш мучитель психически ненормален, раз допустил, чтобы его родной сын родился в таких нечеловеческих условиях, и продолжал там жить. Чем был виноват этот малыш, которого его собственный отец готов был обречь на такое существование?

Что будет с ребенком и нами дальше я не понимала.

Спустя две недели после появления на свет малыша, Мохов потребовал, чтобы Лена отдала ему сына.

- Только через мой труп ты заберешь его у меня, сволочь, - сопротивлялась подруга. - Я не дам тебе убить его.

- Я подкину его к дому ребенка, - убеждал ее Мохов. - Не собираюсь его убивать.

Влезть в подвал и силой забрать ребенка наш мучитель трусил. Он вообще рискнет влезть в наше «жилище» лишь однажды: когда в его безумную голову пришла идея привести в наше подземное жилище еще одну узницу, он для осуществления своего мерзкого плана надстроил второй ярус над кроватью. Но об этом я расскажу позже.

Владик прожил с нами чуть меньше двух месяцев. Однажды утром мы проснулись и поняли, что малыш исчез. Я в панике начала обыскивать нашу маленькую комнатку. Заглянула под кровать, посмотрела в полках стола, перевернула постель, но, конечно, его нигде не было. Лена рыдала. Несмотря на то, что помимо своей воли она была вынуждена родить от нашего ненавистного мучителя, моя подруга очень привязалась к сыну и полюбила его.

Мохов вновь переиграл нас. Способ был уже опробованным: в воду, принесенную им накануне, как и в тот страшный вечер было подмешано снотворное. И он, пока мы крепко спали, беспрепятственно проник в бункер и выкрал младенца.

Вечером, когда наш мучитель спустился к нам передать продукты и получить очередную порцию секса, Лена накинулась на него с кулаками, требуя вернуть сына назад, но в ответ услышала что Владик должно быть уже в больнице, так как сумка с младенцем ночью была подкинута им в подъезд жилого дома неподалеку.

Мы не поверили. Да и как можно было поверить человеку, который с такой лёгкостью обрек нас на жалкое существование под землей.

Я с нежностью к тебе и светлой грустью,

Прими на сердце строки непростые.

Мне в этот день так холодно и пусто.

Прошу: не настроение прости мне.

Пусть солнце ему светит золотое

И ангел за спиной хранит от горя.

Отчаиваться, милая, не стоит

И избегать о сыне разговоров.

Я всей душой желаю, чтобы вместе

Вас странная судьба свела для счастья.

И так и не одетый тобой крестик

Берег его от боли и ненастья.

Прими на сердце строки, дорогая,

И помни: я бы жизнь не пожалела,

Чтобы мечта - твоя лишь! - голубая

Несбыточной остаться не посмела.