Кровавые узы

ВСЕ ТРИГГЕРЫ-ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ В МОЕМ ТГК: "КРОВАВЫЕ ИСТОРИИ" (https://t.me/krovavstory)

Глава 2.
Апараменты Авроры Эвергрин. 2002 год.

Квартира встретила ее тишиной.

Не той, что бывает в пустых домах — звонкой, пугающей. А той, что бывает в местах, где кто-то давно не живёт, но всё ещё надеется вернуться. Пыль на подоконниках. Немытая кружка в раковине. Засохший кактус на столе — единственное живое существо, которое она не смогла убить своей забывчивостью.

Аврора захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Руки дрожали.

Она поставила папку с документами на пол, достала конверт — пожелтевший, надорванный по краям, пахнущий пылью и чем-то ещё. Тем, что она не могла узнать, но телом помнила.

Лаванда.

Слабый, почти призрачный аромат, который Энрико каким-то чудом сохранил сквозь годы.

Она прошла на кухню, села на табурет, положила конверт перед собой. Не открывала. Просто смотрела.

Почерк на лицевой стороне был незнакомым. Но что-то в наклоне букв, в том, как выведено «Авроре» — с лёгким нажимом, будто писавшая боялась, что слова сотрутся — заставило сердце биться быстрее.

«Твоя мама», — сказал Энрико.

Мама.

Белла.

Она почти не помнила её. Только имя. Только запах. Только тень, которая иногда приходила во сне — женщина с тёплыми руками и грустными глазами, которая называла её «Лора».

Генри говорил, что мама умерла, когда Авроре было пять. Что это был несчастный случай. Что не надо ворошить прошлое, потому что прошлое — это боль.

Аврора всегда верила. А теперь смотрела на конверт и понимала — он врал.

Она открыла.

Бумага была тонкой, почти прозрачной от времени. Чернила выцвели, кое-где расплылись — может, от слёз, может, от сырости. Но слова ещё можно было прочитать.

Аврора водила пальцем по строчкам, шевеля губами, как ребёнок, который только учится читать.

«Моя дорогая Лора. Если ты читаешь это — значит, меня уже нет. Или я далеко. Генри скажет, что я умерла. Не верь ему. Но и не ищи меня. Это опасно. Я должна сказать тебе то, что не успела при жизни.
Ты не одна. Есть мальчик. Он был с тобой. Вы играли вместе. Он защищал тебя, когда я уже не могла. Он…»

Дальше — полоса. Кто-то залил чернилами несколько строк, старательно, почти методично, будто хотел стереть само существование того, о ком писала Белла. Аврора поднесла письмо к свету. Бесполезно. Текст исчез навсегда.

Она читала дальше.

«Генри забрал его. Сказал, что так надо. Что он — не человек, а оружие...»

Снова все залито черными чернилами.

Последняя строчка: «Я не смогла тебя защитить. Прости.»

Аврора перечитала письмо дважды. Трижды.

Потом положила на стол и уставилась в стену.

Виски пронзила острая боль, будто вставили штык. Ее грудь сдавило будто под прессом.

Она сморщилась и покачала головой.

— Нет... Я не помню, ничего не помню. —  Прошептала она в стену.

Она встала, прошла к окну. За стеклом — Неаполь. Вечерний, шумный, чужой. Огни машин, крики детей, запах пиццы из соседнего ресторана. Нормальная жизнь. Чужая жизнь.

Вспышка.

Белые стены. Не её комната. Не квартира. Какое-то другое место. Кресло, похожее на стоматологическое. Ремни на руках. Чей-то голос — спокойный, равнодушный: «Не бойся, это просто витамины. Для ясности мыслей».

Игла. Холод в вене. Темнота.

Она открыла глаза, тяжело дыша.

— Галлюцинации, — сказала она вслух, как учил Генри. — Побочный эффект. Этого не было.

Но письмо было.

Она вернулась к столу, взяла конверт. Заглянула внутрь — вдруг там что-то ещё.

На дне лежал маленький сухой цветок. Лаванда. Сплюснутая, рассыпающаяся от времени, но всё ещё сохранившая форму.

Аврора осторожно вытряхнула его на ладонь.

И в этот момент — удар.

Она не увидела. Она оказалась там.

Солнце. Жёлтое, тёплое, сквозь тонкие занавески. Комната — маленькая, уютная, пахнет пылью и чем-то сладким. На кровати спит мальчик. Ей лет пять, не больше. Она сидит на краю кровати, болтая ногами, и смотрит на него.

Он просыпается. Улыбается.

— О, это же Лора… Конечно, ты уже тут как тут.

Она смеётся. Она хочет что-то сказать, но не может — слова не приходят, потому что это не её воспоминание, это чужое кино, которое кто-то включил у неё в голове.

— Вставай скорее! Помнишь? Озеро. Пещера. Сокровища.

— Помню, помню.

Он встаёт. Подходит к ней. Его лицо не видно, будто он одел пленку и все размылось. Она не может разобрать. Только чувствует тепло — его рука на ее плече. Все настоящее. Живое.

— Лора, всё хорошо. Я с тобой.

— Всегда? — спрашивает она.

— Всегда.

Картинка дрогнула и рассыпалась.

Она стояла возле стола, с письмом в руке. По ее щекам скатывались слезы.

— Кто ты? — Прошептала она.

Вопрос повис в воздухе и затем расстворился в мертвой тишине.

Она стерла слезы тыльной стороной ладони и схватила конверт. Она положила его в ящик между старыми отчетами и квитанциям, где Генри точно не станет искать.

***
1984 год. Поместье Эвергрин.

В детской комнате, залитой утренним солнцем, четырехлетняя Лора стояла на цыпочках перед большим овальным зеркалом. Ее крошечные пальчики впились в резную деревянную раму, когда она внимательно изучала свое отражение. Рядом лежал ржавый ключ.

Ее детское лицо с мягкими чертами и фарфоровой кожей, залитым веснушками, уже хранило следы странных изменений.

Наиболее заметным были глаза: правый — теплый карий, как у матери, с густыми ресницами; левый — бледно-голубой, но с изумрудными лучами, расходящимися от зрачка, и тонким золотистым кольцом по краю радужки.
Темные вьющиеся локоны с рыжеватыми прядями у висков обрамляли ее лицо, а на затылке выделялось небольшое светлое пятно — будто кто-то аккуратно вырвал прядь.

Она крутилась перед зеркалом в нежно лавандовом платице, любуясь им.
«Мама говорила, что я красивая, как куколка» — Маленькая девочка улыбнулась самой себе.

Она уже трое суток терпеливо ждала возвращение матери. Папа сказал, что она уехала по работе в другой город, но она даже не написала письмо...

Вдруг дверь распахнулась, что даже дрогнуло зеркало. Вошел Генри — отец Лоры. Он медленно подошел к ней сзади, она увидела его мрачное лицо и Лора сразу же почувствовала неприятный запах сигаретного дыма, дорогого одеколона и чего то железного.

«Неприятно...» —  подумала девочка

— Что я тебе говорил про мамины вещи? — Его рука легла ей на плечо и его холодные пальцы сжались, причиняя еле ощутимую боль.

Лора виновато опустила взгляд и увидела, что у него новые часы, но почему то разбиты, а на белых ботинках густая красная жидкость.

— Где ты взяла ключ? — Снова послышался грубый голос Генри.
— Прости... — Единственное, что смогла прошептать девочка.

Генри взял ее за подбородок и вернул ее лицо обратно к зеркалу. Он ткнул отполированным ногтем в ее глаз, указывая на него.
— Видишь? Это болезнь и если будешь плакать... То придется снова ставить укол от грусти.
Лора отвела взгляд и увидела, как в дверях мелькнул край маминого платья.
— Мама! — Крикнула девочка, пытаясь вырваться из хватки Генри. Он отпустил ее и девчонка рванула в коридор, но было тихо, никого...
—  Мам... —  Прошептала девочка и к ней снова подошел Генри.

—  Вечером придет доктор. Будь умницей.

Лора почувствовала, что глаза предательски жгет. Нет... Она не будет плакать, или снова будет больно.
— Где мама? Она была тут... — Лора повернулась к отцу, но тот лишь поджал губы и ушел в кабинет.

***

                    Неделю назад. 4 утра.

Лора сидела на подоконнике своей спальни, сжимая в потных ладошках смятый лавандовый бутон. За окном фиолетовые поля сливались с кровавым закатом, а по стеклу стекали первые капли надвигающейся грозы.

Дверь приоткрылась без стука.
— Мама!

Белла вошла, прижав палец к губам. Она двигалась странно — будто каждое движение причиняло ей боль. Её обычный изысканный шёлковый шарф был заменён высоким джемпером, но Лора всё равно заметила синеватые пятна на шее.
Девочка разжала кулачок, показывая смятый лавандовый бутон.

— Это для тебя. Чтобы не болело.

Белла замерла. Потом резко присела перед дочерью, вцепившись ей в плечи.
— Кто тебе сказал, что я болею?

— Папа. Он сказал доктору, что у тебя... пси-пси... — Лора сморщила носик, пытаясь вспомнить страшное слово.

— Не бери в голову, малышка. Я правда приболела и уезжаю лечиться.

— Мам, куда? Возьми меня с собой! — Потребовала девочка.

— Прости, солнце, не могу... Я уезжаю надолго, но я вернусь. — Белла поцеловала дочь в лоб и вложила в ее маленькую ладошку ключик.
— Никому не показывай, папе тоже. Это пригодится тебе для... — Белла не успела закончить, дверь резко распахнулась и послышался голос Генри.

— Милая, твое время закончилось. — Он натянул улыбку, чтобы не пугать Лору.

Белла кивнула и встала, улыбнувшись Лоре. Дверь захлопнулась и снова комната погрузилась в пугающую тишину.
                 
                                           

                                         ***

Тяжелые шаги Генри глухо отдавались по дубовому полу. Белла шла рядом, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.
— Ты совсем потеряла рассудок? — его шёпот был резким, как удар хлыста. — Я запретил тебе приближаться к ней после того, что ты натворила.

Белла остановилась, повернувшись к нему. В её глазах горело то, что Генри ненавидел больше всего — вызов.

— Она моя дочь. Ты не можешь диктовать мне, когда я могу видеть собственного ребёнка.

Генри резко схватил её за запястье, намеренно сжимая именно то место, где был свежий синяк.

— Ты забыла, чем это закончилось в прошлый раз? — он наклонился ближе, и Белла почувствовала на лице его дыхание с привкусом дорогого виски. — Ты едва не погубила проект! Едва не погубила её!

Белла резко дёрнулась, пытаясь высвободиться:

— Это не эксперимент! Это наш ребёнок! Ты превращаешь её в...

— В совершенство. — Генри закончил за неё, внезапно сменив гнев на ледяное спокойствие. — Ты сама выбрала этот путь, когда согласилась на это. Не волнуйся, я не буду отдавать ее в лабораторию, но... я изменю ее сам.

Они вышли на улицу, где стоял черный фургон. Рядом — двое мужчин в халатах и масках.

— Подготовьте сыворотку. — Обратился он к рабочим и затем посмотрел на Беллу.
— Прощай, Белла. Я позабочусь об... Авроре.