4
1
Потом я разработал на скачках новую систему. Я снимал там по 3000 долларов за полтора месяца, а ездил всего два-три раза в неделю. Я начал мечтать. Я уже видел маленький домик у моря. Видел себя в хорошей одежде, спокойного, встаю по утрам, сажусь в свою импортную машину, неторопливо и расслабленно еду на бега.
Видел праздные обеды с бифштексами, предваряемые и завершаемые хорошими охлажденными напитками в разноцветных бокалах. Большие чаевые. Сигара. И женщины – так, как ты их хочешь. Очень легко впасть в такие мысли, когда из окошечка кассы тебе протягивают такие большие чеки. Когда за один забег на шесть фарлонгов, скажем, за минуту и девять секунд, ты зарабатываешь столько же, сколько за месяц.
И вот я стоял в кабинете маршрутного суперинтенданта. Тот сидел за столом. У меня была сигара во рту, а изо рта пахло виски. Я чувствовал себя при деньгах. Я выглядел при деньгах.
– Мистер Уинтерс, – сказал я, – почтамт относился ко мне хорошо. Но у меня возникли деловые интересы на стороне, о которых просто-напросто надо позаботиться. Если вы не можете дать мне отпуск, я вынужден буду уволиться.
– Разве я уже не предоставлял вам отпуска в этом году, Чинаски?
– Нет, мистер Уинтерс, вы отклонили мое прошение на отпуск. На этот раз не может быть никаких отказов. Иначе я уволюсь.
– Хорошо, заполняйте бланк, я подпишу. Но я могу дать вам лишь 90 рабочих дней.
– Я их возьму, – ответил я, выдыхая длинный шлейф голубого дыма своей дорогой сигары.
2
Ипподром переехал вниз по побережью на сотню миль или около того. Я продолжал платить за квартиру в городе, садился в машину и ехал. Раз или два в неделю я возвращался в городскую квартиру, смотрел почту, может, оставался переночевать, затем ехал обратно.
То была хорошая жизнь, и я начал выигрывать. Каждый вечер после последнего заезда я выпивал парочку легких в баре, давая хорошие чаевые бармену. Похоже на новую жизнь. Я не мог облажаться.
Однажды я даже не стал смотреть последний заезд. Пошел прямо в бар.
Пятьдесят долларов на победителя было моей стандартной ставкой. После того, как некоторое время ставишь 50 на победителя, такое чувство, будто ставишь пять или 10.
– Скотч с водой, – сказал я бармену. – Этот я, наверное, послушаю по радио.
– У вас кто?
– Синий Чулок, – сообщил ему я, – 50 на победителя.
– Слишком большой вес.
– Вы что, смеетесь? Хорошая лошадь может упаковать 122 фунта в продажном заезде на шесть тысяч долларов. А это означает, согласно условиям, что она сделала то, чего не смогла сделать в этом заезде ни одна лошадь.
Конечно, причина, по которой я ставил на Синий Чулок, была не в этом. Я всегда их дезинформировал. На доске тотализатора я не хотел больше никого.
В то время у них еще не было внутреннего телевизора. Можно было только слушать, как вызывают ставки. Я опережал на 380 долларов. Проигрыш в последнем заезде принес бы мне прибыль в 330 баксов. Хорошо сегодня поработал.
Мы слушали. Комментатор объявлял каждую лошадь в заезде, кроме Синего Чулка.
Должно быть, моя лошадь упала, решил я.
Они вышли на отрезок, приближались к финишу. Этот ипподром был известен своим коротким отрезком.
И тут, перед самым концом заезда, комментатор завопил:
– И ВОТ ПО ВНЕШНЕМУ КРАЮ ВПЕРЕД ВЫРЫВАЕТСЯ СИНИЙ ЧУЛОК! СИНИЙ ЧУЛОК ОБХОДИТ! ЭТО... СИНИЙ ЧУЛОК!
– Прошу прощения, – сказал я бармену, – я сейчас вернусь. Смешайте мне скотч с водой, двойной.
– Слушаюсь, сэр! – ответил он.
Я вышел на задворки, где у них стоял небольшой тотализатор рядом с прогулочным кругом. Синий Чулок шел 9/2. Что ж, не восемь или 10 к одному. Но играл же на победителя, а не на цену. Заберу 250 долларов плюс мелочь. Я вернулся в бар.
– А на завтра вам кто нравится, сэр? – спросил бармен.
– До завтра еще далеко, – ответил я.
Я допил, дал ему доллар на чай и вышел.
3
Каждый вечер происходило примерно одно и то же. Я ездил по побережью, ища, где бы пообедать. Мне нужно было дорогое место, но не слишком людное. У меня на такие места выработался нюх. Определяешь навскидку, снаружи. Не всегда удавалось получить столик с видом на океан, если не хотел ждать. Но океан и луну снаружи все равно видно, и можно поддаться романтике. Позволить себе наслаждаться жизнью. Я всегда просил небольшой салат и большой бифштекс. Официантки вкусно улыбались и стояли очень близко. Я далеко ушел от того парня, что работал на скотобойнях, мотался по всей стране с бандой железнодорожных рабочих, делал на фабрике собачьи бисквиты, спал на скамейках в парках, впахивал за гроши в дюжине городов всего континента.
После обеда я искал мотель. Тут тоже приходилось поездить. Сначала я заглядывал куда-нибудь выпить виски и пива. Я избегал мест с телевизорами. Нужны только чистые простыни, горячий душ, роскошь. Волшебная жизнь. И я от нее не уставал.
4
Однажды я сидел в баре между заездами и увидел эту женщину. Господь или кто-то другой все время творит женщин и выбрасывает их на улицу, и у них то задница слишком большая, то сиськи слишком маленькие, а эта вообще ненормальная, а та просто психованная, эта свихнулась на религии, а та гадает на заварке, эта себя не контролирует, когда пердит, а у той не нос, а шнобель, у третьей ноги костлявые...
Но бывает так, что подходит к тебе женщина, в полном цвету, просто рвется наружу из платья... существо, созданное для секса, проклятие, конец всему. Я поднял голову – она сидела за дальним концом стойки. Уже набралась, и бармен не хотел ее больше обслуживать, она подняла крик, и те вызвали одного из фараонов с ипподрома, тот взял ее за руку, повел за собой, и они о чем-то заговорили.
Я допил и пошел за ними.
– Офицер! Офицер!
Тот остановился и посмотрел на меня.
– Моя жена что-то не так сделала? – спросил я.
– Мы полагаем, что она в состоянии алкогольного опьянения, сэр. Я собирался проводить ее к воротам.
– К стартовым воротам?
Он рассмеялся:
– Нет, сэр. К выходу.
– Я приму ее у вас здесь, офицер.
– Хорошо, сэр. Но смотрите, чтоб она больше не пила.
Я не ответил. Я взял ее под руку и завел обратно.
– Слава богу, вы спасли мне жизнь, – сказала она.
Ее ляжка стукалась о мою.
– Нормально. Меня зовут Хэнк.
– Я Мэри-Лу, – представилась она.
– Мэри-Лу, – сказал я. – Я тебя люблю.
Она рассмеялась.
– Кстати, ты ведь не прячешься за столбами в оперном театре, правда?
– Я ни за чем не прячусь, – ответила она, выпячивая груди.
– Еще выпить хочешь?
– Конечно, но мне больше не нальют.
– На этом ипподроме больше, чем один бар, Мэри-Лу. Давай сбегаем наверх. И веди себя тихо. Стой сзади, я принесу тебе стакан. Что ты пьешь?
– Все, что угодно, – ответила она.
– Скотч с водой сойдет?
– Конечно.
Остаток программы того дня мы пили. Она принесла мне удачу. Я выиграл два из последних трех.
– Машина с тобой? – спросил я.
– Я приехала с каким-то придурком, – ответила она. – Забудь про него.
– Если ты это можешь, то и я смогу, – сказал я ей.
Мы свернулись с ней в машине, и ее язык замелькал у меня во рту, как крохотная заблудившаяся змейка. Потом мы развернулись, и я поехал по побережью.
Счастливая ночь стояла. Я взял столик с видом на море, мы заказали выпить и стали ждать бифштексов. Все на нее таращились. Я склонился и зажег ей сигарету, думая: вот эта будет хороша. Все знали, о чем я думал, и Мэри-Лу это знала, и я улыбнулся ей над пламенем.
– Океан, – сказал я, – посмотри вон туда, бьется, ползает взад-вперед. А подо всем этим – рыба, бедная рыба дерется друг с дружкой, пожирает друг дружку. Мы – как те рыбы, только мы наверху. Одно плохое движение, и тебе конец. Приятно быть чемпионом. Приятно знать свои ходы.
Я вытащил сигару и закурил.
– Еще один, Мэри-Лу?
– Давай, Хэнк.
5
И там было это место. Оно тянулось вдоль моря, оно было выстроено над морем.
Старенькое, но отмечено классом. Мы взяли комнату на первом этаже. Слышно, как внизу шевелится океан, слышно волны, пахнет океаном, чувствуешь, как накатывает и откатывает прилив, накатывает и откатывает.
Я с ней не спешил, пока мы выпивали и разговаривали. Затем подошел к тахте и сел рядом. Мы что-то сотворили, смеясь, болтая и слушая океан. Я разделся, но заставил ее остаться в одежде. Потом отнес на постель и, ползая сверху, наконец, вытащил ее из платья и проник внутрь. Вставить было трудно. Потом она поддалась.
Тот раз был одним из самых лучших. Я слышал воду, слышал, как накатывает и откатывает прилив. Как будто кончал вместе с целым океаном. Казалось, этому не будет конца. Затем я скатился.
– Ох Господи Боже, – сказал я, – ох, Господи Боже мой!
Уж и не знаю, как Господи Боже вечно встревает в такие вещи.
6
На следующий день мы забрали кое-что из ее пожиток в мотеле. Внутри сидел мелкий темный парень с бородавкой на носу. Выглядел он опасным.
– Ты идешь с ним? – спросил он у Мэри-Лу.
– Да.
– Ладно. Удачи. – Он закурил.
– Спасибо, Гектор.
Гектор? Что это за имя, к чертовой матери?
– Пива хочешь? – спросил он у меня.
– Конечно.
Гектор сидел на краю постели. Он сходил в кухню и достал три пива. Хорошее пиво, импортное, из Германии. Он открыл бутылку для Мэри-Лу, налил немного в стакан. Потом спросил меня:
– Стакан?
– Нет, спасибо.
Я встал и поменялся с ним бутылками.
Мы сидели и молча пили пиво.
Затем он спросил:
– Ты достаточно мужик, чтоб ее у меня забирать?
– Черт, не знаю. Это ее выбор. Если она хочет остаться с тобой, то останется. Почему у нее самой не спросишь?
– Мэри-Лу, ты останешься со мной?
– Нет, – ответила она, – я еду с ним.
Она показала на меня. Я чувствовал себя важным. Я потерял столько женщин стольким чужим парням, что хорошо было уже от того, что все оборачивается другим концом. Я зажег сигару. Затем поискал глазами пепельницу. А, вот она, на комоде.
В тот момент мне случилось посмотреть в зеркало – проверить, насколько я похмельный, – и я увидел, как он бросается на меня, точно дротик к мишени. У меня в руке по-прежнему была пивная бутылка. Я развернулся, и он вписался прямиком в нее. Я поймал его в челюсть. Весь его рот превратился в кровь и выбитые зубы. Гектор упал на колени, с криком зажимая пасть обеими руками. Я увидел у него в руке стилет и выбил его ногой. Потом поднял, посмотрел. Девять дюймов. Я стукнул по кнопке, и лезвие прыгнуло в рукоятку. Я положил его в карман.
Затем подошел к плачущему Гектору и дал ему пинка под зад. Он растянулся на полу, не переставая рыдать. Я шагнул через него и глотнул из его бутылки.
Потом подошел и заехал Мэри-Лу. Та завопила.
– Пизда! Ты ведь это подстроила, правда? Ты ведь хотела, чтобы эта макака меня ухайдокала за паршивые четыреста-пятьсот баксов в кошельке!
– Нет, нет! – закричала она. Она плакала. Они оба плакали.
Я еще раз ей съездил.
– Вот так ты это делашь, пизда? Убиваешь мужиков за пару сотен?
– Нет, нет, Я ЛЮБЛЮ тебя, Хэнк, Я ЛЮБЛЮ тебя!
Я схватил это ее синее платье за воротник и рванул одну сторону до самой талии. Она не носила лифчика. Суке он был просто не нужен.
Я вышел оттуда, выехал и направился к ипподрому. Две или три недели после этого я то и дело оборачивался. Нервы. Ничего не случилось. Я никогда больше не видел Мэри-Лу на бегах. Гектора – тоже.
7
После этого деньги как-то растаяли, и вскоре я перестал ездить на бега и сидел в квартире, дожидаясь, когда истекут мои 90 дней отпуска. Нервы были на пределе от всего выпитого и от напряга. Не нова история о том, как бабы спускаются на мужика. Только подумал, что можно передохнуть, глядь – еще одна.
Через несколько дней после возвращения на работу появилась следующая. Фэй. У Фэй были седые волосы, и она всегда одевалась в черное. Она говорила, что протестует против войны. Если хочет, пусть протестует, мне-то что. Она была в некотором роде писательницей и ходила в пару литературных мастерских. У нее водились идеи по поводу Спасения Мира. Если хочет Спасти его для меня, я тоже не возражаю. Она жила на алименты от бывшего мужа – у них было трое детей, – и мать время от времени тоже присылала ей деньги. За всю жизнь Фэй работала где-то один-два раза, не больше.
А тем временм Джэнко загрузился новой кучей дерьма. Каждое утро из-за него я отправлялся домой с головной болью. В то время меня постоянно останавливала полиция. Казалось, стоило посмотреть в заднее зеркальце, как там возникали красные мигалки. Патрульная машина или мотоцикл.
Однажды ночью я вернулся домой очень поздно. Я был по-настоящему сломлен.
Достать ключ и вставить его в замок – только на это и хватило сил. Я зашел в спальню: Фэй лежала в постели, читала Нью-Йоркер и ела шоколадные конфеты. Она даже не сказала привет.
Я вышел в кухню и поискал чего-нибудь поесть. В холодильнике голяк. Я решил налить себе стакан воды. Подошел к раковине. Она была забита мусором. Фэй нравилось собирать пустые банки с крышками. Половину раковины забивала грязная посуда, а сверху, вместе с бумажными тарелками, плавали эти самые банки с крышками.
Я вернулся в спальню в тот момент, когда Фэй отправляла в рот очередную конфету.
– Послушай, Фэй, – сказал я, – я знаю, что ты хочешь спасти мир. Но разве ты не можешь начать с кухни?
– Кухня – это не важно, – ответила она.
Трудно давать по физиономии женщине с седыми волосами, поэтому я просто зашел в ванную и пустил воду. Обжигающая ванна может охладить нервы. Когда она наполнилась, я испугался залезать. Мое больное тело к тому времени настолько окостенело, что я боялся утонуть.
Я вышел в переднюю комнату и с усилиями умудрился стащить с себя рубашку, штаны, ботинки, чулки. Зашел в спальню и влез в постель рядом с Фэй. Я не мог найти себе места. Каждое движение мне чего-то стоило.
Единственное время, когда ты один, Чинаски, подумал я, это когда едешь на работу или с работы.
Наконец, я улегся на живот. Все болело. Скоро назад на почту. Если удастся уснуть, то будет легче. То и дело я слышал шелест страницы, звук поедаемой конфеты. То был вечер одной из ее писательских мастерских. Если б только она еще свет выключила.
– Как мастерская прошла? – спросил я с живота.
– Меня беспокоит Робби.
– О, – сказал я, – что случилось?
Робби был парнем лет под 40, который всю жизнь прожил с мамой. Все, что он писал, как мне сказали, – ужасно смешные рассказы о Католической Церкви. Робби в натуре отрывался на католиках. Журналы были просто не готовы к Робби, хотя кто-то в Канаде его как-то напечатал в журнале. Я видел Робби в один из своих выходных вечеров. Я отвез Фэй к тому особняку, где они читали друг другу свое барахло.
– О! Вон Робби! – воскликнула Фэй, – Он пишет ужасно смешные рассказы о Католической Церкви!
Она показала его мне. Робби стоял к нам спиной. У него жопа была широкой, большой и мягкой; она свисала ему в брючки. Неужели они не замечают, подумал я.
– Не хочешь зайти? – спросила Фэй.
– Может, на следующей неделе...
Фэй положила в рот еще одну шоколадку.
– Робби встревожен. Он потерял работу экспедитора на грузовике. Он говорит, что не может писать без работы. Ему нужно ощущение надежности. Он говорит, что не сможет писать, пока не найдет другую работу.
– Ох черт, – сказал я, – я могу найти ему другую работу.
– Где? Как?
– На почте людей берут налево и направо. И платят неплохо.
– НА ПОЧТЕ! РОББИ СЛИШКОМ РАНИМЫЙ, ЧТОБЫ РАБОТАТЬ НА ПОЧТЕ!
– Извини, – сказал я. – Я думал, стоит попробовать. Спокойной ночи.
Фэй мне не ответила. Она рассердилась
8
Пятницы и субботы у меня были выходными, поэтому по воскресеньям приходилось круче всего. Плюс тот факт, что по воскресеньям меня заставляли приходить на работу в 3.30 дня, вместо обычных 6.18.
В то воскресенье я пришел, и меня сразу поставили в секцию циркуляров участка, как обычно и бывает по воскресеньям, а это означало, по меньшей мере, восемь часов на ногах.
Помимо болей я начал страдать припадками дурноты. Все кружилось, я был близок к обмороку, потом брал себя в руки.
То было жестокое воскресенье. Пришли какие-то подруги Фэй, сели на кушетку и зачирикали, какие они на самом деле великие писатели, действительно лучшие во всей стране. Единственная причина, по которой их не печатали, заключалась в том, что они не – как они сами говорили – посылали свои вещи.
Я посмотрел на них. Если они писали так же, как выглядели, как пили кофе, хихикали, макали пончики в сахарную пудру, не имело значения, посылают они свои вещи или засовывают себе в жопу.
В то воскресенье я сортировал журналы. Мне нужен был кофе, два кофе, что-нибудь поесть. Но все супы повылазили наружу и стояли впереди. Я подорвал через задний ход. Надо было срезать путь. Кафетерий находился на втором этаже. Я работал на четвертом. Возле мужского сортира была дверь. Я посмотрел на табличку.
ОСТОРОЖНО!
НЕ ПОЛЬЗУЙТЕСЬ
ЭТОЙ ЛЕСТНИЦЕЙ!
Прикол такой. Я же был мудрее этих засранцев. Они просто повесили табличку, чтобы такие умные парни, как Чинаски, не ходили в кафетерий. Я открыл дверь и стал спускаться. Дверь за мной захлопнулась. Я спустился на второй этаж.
Повернул ручку. Что за хуйня! Дверь не открывалась! Она была заперта. Я снова поднялся. Мимо двери третьего этажа. Ее я пробовать не стал. Я знал, что она заперта. Как и на первом этаже. К тому времени я уже довольно хорошо усвоил, что такое почтамт. Когда тут расставляли ловушку, то делали это тщательно. У меня оставался единственный незначительный шанс. Я был на четвертом этаже. Дернул ручку. Заперто.
По крайней мере, дверь находилась у мужского сортира. В мужской сортир постоянно кто-то заходил и выходил оттуда. Я ждал. Десять минут. Пятнадцать минут. Двадцать минут! Неужели НИКТО не хочет посрать, поссать или просто посачковать? Двадцать пять минут. Тут я увидел лицо. Я побарабанил по стеклу.
– Эй, приятель! ЭЙ, ПРИЯТЕЛЬ!
Он меня не слышал или делал вид, что не слышит. Промаршировал в сральник.
Пять минут. Потом появилась еще одна рожа.
Я постучал сильнее:
– ЭЙ, ПРИЯТЕЛЬ! ЭЙ. ТЫ, ХУЕСОС!
Наверное, он услышал. Посмотрел на меня сквозь укрепленное проволокой стекло.
Я сказал:
– ОТКРОЙ ДВЕРЬ! ТЫ ЧТО, НЕ ВИДИШЬ, ЧТО Я ТУТ? Я ЗАПЕРТ, ДУРЕНЬ! ОТКРОЙ ДВЕРЬ!
Он открыл дверь. Я вошел. Парень был в трансе.
Я пожал ему локоть.
– Спасибо, парнишка.
Я вернулся к ящику с журналами.
Тут мимо прошел суп. Остановился и посмотрел на меня. Я притормозил.
– Как у вас дела, Чинаски?
Я рыкнул на него, замахал журналом в воздухе, как будто сейчас сойду с ума, что-то пробурчал под нос, и он отвалил.
9
Фэй была беременна. Но это ее не изменило – на почтамт это тоже никак не повлияло.
Те же самые клерки выполняли всю работу, а разнообразные служащие стояли вокруг и спорили о спорте. Все они были большими черными пижонами, накачанными, как профессиональные борцы. Как только на службу поступал новенький, его швыряли в команду разнообразных служащих. Это не давало им убивать надзирателей. Если надзиратель попадался команде разнообразных служащих, его больше не видели.
Команда привозила фургоны почты, поступавшие грузовым лифтом. Работы на пять минут в час. Иногда они пересчитывали почту или делали вид. Выглядели они очень спокойными и интеллектуальными, ведя свои подсчеты с длинным карандашом за ухом.
Но большую часть времени они яростно спорили о спорте. Все они были специалистами – читали одних и тех же спортивных комментаторов.
– Ладно, чувак, кто для тебя самый крутой игрок всех времен в дальней части поля?
– Ну, Вилли Мэйс, Тед Уильямс, Кобб.
– Что? Что?
– Именно так, бэби!
– А как же Бэйб? Что с Бэйбом сделаешь?
– Ладно, ладно, кто для тебя самая большая звезда в дальней части поля?
– Так всех времен или звезда?
– Ладно, ладно, ты понял, что я имею в виду, бэби, ты меня понял!
– Ну, я бы взял Мэйса, Рута и Ди Маджа!
– Вы оба с дуба рухнули, парни! Как насчет Хэнка Аарона, Бэби? Как насчет Хэнка?
Как-то раз всех разнообразных служащих поставили на заявки. Заявки, в основном, заполнялись по старшинству. Команда разнообразных подходила и вырывала заявки из книг заказов. А потом им было нечего делать. Никто не жаловался. До стоянки ночью идти далеко и темно.
10
У меня начались припадки дурноты. Я чувствовал, как они подходят. Ящик передо мною начинал вращаться. Припадки длились около минуты. Я ничего не понимал. Каждое письмо становилось тяжелее и тяжелее. Клерки серели и мертвели на вид. Я начинал соскальзывать с табурета. Ноги меня едва держали. Работа убивала.
Я сходил к своему врачу и пожаловался. Он смерял мне давление.
– Да нет, давление у вас нормальное.
Затем приложил стетоскоп и взвесил меня.
– Я ничего плохого не нахожу.
Затем он взял у меня особый анализ крови. Он брал кровь у меня из руки трижды через разные промежутки времени, каждый – дольше предыдущего.
– Не угодно ли подождать в соседней комнате?
– Нет-нет. Я выйду прогуляюсь и вернусь.
– Ладно, только возвращайтесь вовремя.
Я вернулся как раз ко второму анализу. Потом еще дольше пришлось ждать третьего, 20 или 25 минут. Я гулял по улице. Ничего особенного не происходило.
Зашел в аптеку, почитал журнал. Отложил его, посмотрел на часы и вышел наружу. И тут увидел эту женщину – она сидела на автобусной остановке. Одна из редких.
Показывала много ноги. Я не мог отвести глаз. Я перешел через дорогу и остановился ярдах в 20 от нее.
Потом она встала. Я должен был пойти за ней. Эта большая задница манила меня. Как под гипнозом. Она зашла на почту, и я вошел следом. Она встала в длинную очередь, и я встал за ней. Купила две открытки. Я купил 12 авиа-открыток и марок на два доллара.
Когда я вышел, она садилась в автобус. Я бросил прощальный взгляд на эти аппетитные ноги и задницу, забирающиеся на подножку, и автобус увез ее прочь.
Врач ждал.
– Что случилось? Вы опоздали на пять минут!
– Не знаю. Часы, наверное, отстали.
– ЭТО НУЖНО ДЕЛАТЬ ТОЧНО!
– Валяйте. Берите кровь, как бы то ни было.
Он воткнул в меня иголку.
Через пару дней анализы показали, что со мной все в порядке. Уж не знаю, пять минут сыграли тут свою роль, или что. Но припадки стали еще хуже. Я начал уходить через четыре часа работы, не заполняя никаких формуляров.
Приходил около 11 часов, и там была Фэй. Бедная беременная Фэй.
– Что случилось?
– Больше не смог, – отвечал я. – Слишком ранимый...
11
Парни с участка Дорси не знали моих проблем.
Я входил каждый вечер через задний ход, прятал свитер в подносе и проходил за своей рабочей карточкой.
– Братья и сестры! – говорил я.
– Брат, Хэнк!
– Привет, Брат Хэнк!
У нас с ними шла игра, игра в черно-белых, и она им нравилась. Бойер подходил, трогал меня за руку и говорил:
– Мужик, если б у меня такая раскраска была, как у тебя, я б стал миллионером!
– Еще бы, Бойер. Все, что нужно, – это белая кожа.
Следом к нам подходил маленький кругленький Хэдли.
– Работал на пароходе черный кок. Единственный черный на борту. Пек пудинг с тапиокой два или три раза в неделю, а потом дрочил в него. А те белые парни от его пудинга с тапиокой аж торчали, хехехехе! Спрашивали его, как он его делает, а он отвечал, что у него свой особый рецепт есть, хехехехехехе!
Мы все смеялись. Уж и не знаю, сколько раз мне пришлось выслушать историю про пудинг с тапиокой...
– Эй, нищеброд белый! Эй, мальчонка!
– Слушай, чувак, если б я назвал тебя мальчонкой, ты б за шабер схватился. Поэтому не мальчонкай мне больше.
– Слушай, белый, что скажешь, если мы в эту субботу вечером куда-нибудь намылимся вместе? У меня прикольная белая бикса как раз есть, блондиночка.
– А у меня – прикольная черная бикса. И ты знаешь, какого цвета у нее волосы.
– Вы, парни, наших теток столетиями ебете. Теперь мы вас нагоняем. Ты не станешь возражать, если я свой черный шкворень в твою белую биксу засуну?
– Если хочет, пусть хоть весь забирает.
– Ты украл землю у индейцев.
– Ну дак.
– Ты меня к себе домой не пригласишь. А если пригласишь, то попросишь зайти с черного хода, чтоб никто мою шкуру не видел...
– А я оставлю маленькую лампочку гореть.
Становилось скучно, но выхода у меня не было.
12
У Фэй с беременностью все шло нормально. Для старушки она держалась ничего.
Мы сидели дома и ждали. Наконец, время пришло.
– Долго не будет, – сказала она. – Мне не хочется приезжать туда слишком рано.
Я вышел и проверил машину. Вернулся.
– Уууу, ох, – сказала она. – Нет, погоди.
Может, она действительно могла спасти мир. Я гордился ее спокойствием. Я простил ее за немытые тарелки, за Нью-Йоркер, за писательские мастерские. Старушенция – просто-напросто еще одно одинокое существо в мире, которому на нее наплевать.
– Поехали, наверное, – сказал я.
– Нет, – ответила Фэй, – я не хочу, чтобы ты ждал слишком долго. Я знаю, что ты в последнее время не очень хорошо себя чувствуешь.
– К черту меня. Поехали.
– Нет, прошу тебя, Хэнк.
Она сидела просто так.
– Что я могу для тебя сделать? – спросил я.
– Ничего.
Она просидела так 10 минут. Я сходил на кухню за стаканом воды. Когда я вышел, она спросила:
– Ты готов ехать?
– Конечно.
– Ты знаешь, где больница?
– Естественно.
Я помог ей сесть в машину. За неделю до этого я гонял туда дважды для практики. Но когда мы доехали, я и понятия не имел, где они тут паркуются. Фэй показала подъездную дорожку.
– Поезжай туда. Оставь машину там. Зайдем оттуда.
– Слушаюсь, мэм, – ответил я...
Она лежала в постели, в задней палате, выходившей на улицу. Ее лицо кривилось.
– Возьми меня за руку, – попросила она.
Я взял.
– Это действительно случится? – спросил я.
– Да.
– Ты говоришь так, будто это легко, – сказал я.
– Ты такой хороший. От этого легче.
– Я б хотел быть хорошим. Все из-за этого проклятого почтамта...
– Я знаю. Я знаю.
Мы смотрели в окно на задворки.
Я сказал:
– Посмотри на тех людей внизу. Они и не знают, что тут у нас происходит.
Идут себе по тротуару. И все-таки смешно... они сами когда-то родились, все до единого.
– Да, смешно.
По руке я чувствовал, как шевелится ее тело.
– Держи крепче, – сказала она.
– Да.
– Ненавижу, что тебе надо будет уйти.
– Где врач? Где все? Какого дьявола!
– Придут.
И тут как раз вошла медсестра. Больница была католической, и она была очень привлекательна – темная, испанка или португалка.
– Вы... должны идти... сейчас, – выговорила она.
Я показал Фэй пальцы накрест и криво ухмыльнулся. Думаю, она не увидела. Я спустился на лифте вниз.
13
Подошел мой немецкий врач. Тот, что брал у меня кровь на анализ.
– Поздравляю, – сказал он, пожимая мне руку, – девочка. Девять фунтов, три унции.
– А как мать?
– С матерью все будет в порядке. Обошлось без хлопот.
– Когда я смогу их увидеть?
– Вам сообщат. Сидите здесь, вас позовут.
И он ушел.
Я заглянул через стекло. Медсестра показала на моего ребенка. Лицо у младенца было очень красным, он орал громче всех остальных детей. Комната была полна вопящих младенцев. Столько рождений! Сестра, казалось, гордилась моей малюткой. По крайней мере, я надеялся, что малютка – моя. Медсестра подняла девочку повыше, чтоб я смог ее разглядеть. Я улыбнулся через стекло, толком не зная, как себя вести. Девочка просто орала на меня. Бедняжка, подумал я, бедная прклятая малютка. Я тогда еще не знал, что она однажды станет красавицей, в точности похожей на меня, хахаха.
Я жестом попросил медсестру положить ребенка на место, затем помахал на прощанье им обеим. Славная сестра. Хорошие ноги, хорошие бедра. Груди – ничего.
У Фэй в левом уголке рта было пятнышко крови, и я взял влажную тряпицу и вытер. Женщинам предназначено страдать; не удивительно, что они просят постоянных проявлений любви.
– Отдали бы они мне моего ребеночка, – сказала Фэй, – неправильно нас так разлучать.
– Я знаю. Но наверное, есть какая-то медицинская причина.
– Да, но все равно, наверное, неправильно.
– Неправильно. Но ребенок выглядел прекрасно. Я сделаю все, что смогу, чтобы они передали ее сюда как можно скорее. Там, наверное, штук 40 младенцев.
Они всех матерей заставляют ждать. Наверное, чтоб они силы восстановили. Наша малышка выглядела очень сильной, уверяю тебя. Пожалуйста, не волнуйся.
– Я буду так счастлива с моей малышкой.
– Я знаю, я знаю. Недолго уже.
– Сэр, – ко мне подошла толстая сестра-мексиканка, – мне придется попросить вас уйти.
– Но я – отец.
– Мы знаем. Но вашей жене нужно отдохнуть.
Я сжал Фэй руку, поцеловал ее в лоб. Она закрыла глаза и наверное уснула.
Немолодая женщина. Может, мир она и не спасла, но явно его улучшила. Запишите это на счет Фэй.
14
Марина-Луиза – так Фэй назвала ребенка. Вот она, значит, какая – Марина-Луиза Чинаски. В колыбельке возле окна. Разглядывает листву на деревьях и яркие разводы, вихрящиеся по потолку. Потом плачет. Погулять с малышкой, поговорить с малышкой. Девчушке хотелось маминой груди, но мама не всегда была готова, а у меня маминых грудей нет. А работа – она по-прежнему на месте. И теперь еще беспорядки. Одна десятая города охвачена огнем...
15
В лифте наверх я оказался единственным белым. Странно. Они разговаривали о беспорядках, не глядя на меня.
– Боже, – произнес черный как уголь парень, – это действительно что-то.
Парни эти шибаются по улицам, в дымину, с пузырями вискача. Мимо фараоны ездят, но из машин не высовываются, чтобы пьянь не нервировать. При свете дня. Люди бродят с теликами, с пылесосами, все такое. Это в самом деле что-то...
– Н-да, чувак.
– Те точки, где хозяева – черные, плакаты вывешивают: БРАТЬЯ ПО КРОВИ. Там, где владельцы белые, – тоже. Но народ не одурачишь. Они знают, что беломазым принадлежит...
– М-да, браток.
Тут лифт остановился на четвертом этаже, и мы вышли все вместе. Я чувствовал, что в этот момент мне лучше всего воздержаться от комментариев.
Прошло совсем немного времени, по интеркому зазвучал голос городского почтмейстера:
– Внимание! Юго-восточный район перекрыт баррикадами. Пропускать будут только тех, у кого соответствующее удостоверение личности. С 7 часов вечера вводится комендантский час. После 7 часов вечера проход запрещен всем. Баррикада простирается от улицы Индианы до улицы Гувера и от Бульвара Вашингтон до 135-й Плазы. Все проживающие в этом районе на сегодня освобождаются от работы.
Я встал и потянулся за своей рабочей карточкой.
– Эй! Ты куда собрался? – окликнул меня надзиратель.
– Вы слышали объявление?
– Да, но ты не...
Я сунул левую руку в карман.
– Что я НЕ? Что я НЕ?
Он посмотрел на меня.
– Что ты в этом понимаешь, БЕЛОМАЗЫЙ? – спросил я.
Я взял свою рабочую карточку, подошел и пробил ее на выход.
16
Беспорядки закончились, ребенок успокоился, а я нашел способ избегать Джэнко. Но припадки дурноты упорствовали. Врач выписал мне рецепт на бело-зеленые капсулы либриума, и они немножко помогали.
Однажды вечером я поднялся попить. Затем вернулся, проработал еще полчаса, затем ушел на обычный 10-минутный перерыв.
Стоило мне снова усесться, как подскочил надзиратель Чемберс, светлый мулат:
– Чинаски! Ты, наконец, спалился! Тебя не было 40 минут!
Как-то ночью Чемберс брякнулся на пол в припадке, с пеной изо рта и конвульсиями. Его унесли на носилках. На следующий вечер он вернулся, при галстуке, в новой рубашке, как ни в чем не бывало. Теперь он разыгрывал со мной старый гамбит питьевого фонтанчика.
– Слушай, Чемберс, попробуй быть разумным. Я отошел воды глотнуть, сел снова, проработал 30 минут, потом ушел на перерыв. Меня не было 10 минут.
– Ты спалился, Чинаски! Тебя не было 40 минут! У меня есть семь свидетелей!
– Семь свидетелей?
– ДА, семь!
– Говорю тебе, 10 минут.
– Нет, мы тебя засекли, Чинаски! На этот раз ты нам попался!
И тут я неожиданно устал. Мне больше не хотелось на него смотреть:
– Тогда ладно. Меня не было 40 минут. Будь по твоему. Пиши.
Чемберс убежал.
Я распихал несколько писем, затем подошел общий нарядчик. Худой белый мужик с клочьями седых волос, свисавшими на уши. Я взглянул на него, отвернулся и разложил еще несколько писем.
– Мистер Чинаски, я уверен, что вы понимаете правила и распорядки почтамта.
Каждому клерку полагается два 10-минутных перерыва – один до обеда, один после.
Привилегия перерыва дается администрацией: 10 минут. Десять минут – это...
– ЧЕРТ БЫ ВАС ПОБРАЛ! – Я швырнул письма на пол. – Я тут сознался в 40-минутной отлучке только для того, чтоб вас порадовать, чтоб вы слезли с моей задницы. А вы все прете и прете! Я беру свои слова обратно! Меня не было только 10 минут! Я хочу видеть ваших свидетелей! Тащите их сюда!
Два дня спустя я был на бегах. Поднял голову и вижу все эти зубы, эту широченную улыбку, глаза сияют, само дружелюбие. Что же это там такое – зубастое? Я вгляделся пристальнее. Чемберс – лыбится на меня, стоя в очереди за кофе. У меня в руке было пиво. Я подошел к мусорной урне и, глядя на него, сплюнул. И отошел. Чемберс никогда больше меня не доставал.
17
Малышка начала ползать, открывать мир. Марина спала по ночам в одной постели с нами. Марина, Фэй, кошка и я. Кошка тоже спала на кровати. Смотри-ка, думал я, от меня зависят три рта. Как странно. Я сидел рядом и смотрел, как они спят.
После того, как две ночи подряд я возвращался домой по утрам, рано-рано, я застал Фэй сидящей в постели – она читала секции объявлений.
– Все эти комнаты – чертовски дорогие, – сказала она.
– Конечно, – ответил я.
Следующий вопрос, который я задал, пока она читала газету:
– Ты съезжаешь?
– Да.
– Хорошо. Завтра помогу тебе найти квартиру. Повожу тебя по округе.
Я согласился платить ей каждый месяц некую сумму. Она сказала:
– Ладно.
Фэй досталась девочка. Мне – кошка.
Мы нашли для нее место в восьми или 10 кварталах от меня. Я помог ей въехать, попрощался с девочкой и поехал обратно.
Я ездил повидаться с Мариной два, три или четыре раза в неделю. Я знал: ровно столько, сколько я смогу видеть девочку, со мной все будет в порядке.
Фэй по-прежнему носила черное в знак протеста против войны. Она посещала местные демонстрации за мир, забастовки любви, ходила на поэтические чтения, в мастерские, на митинги коммунистической партии и сидела в кофейне для хиппи.
Ребенка она брала с собой. Если она никуда не ходила, то просто сидела в кресле, курила одну сигарету за другой и читала. На своей черной блузке она носила значки протеста. Но когда я приезжал повидаться, она обычно куда-то отваливала с девочкой.
Однажды, правда, я застал их дома. Фэй ела подсолнечные семечки с йогуртом.
Хлеб она тоже себе пекла сама, но он не очень хорошо поднимался.
– Я познакомилась с Энди, он водитель грузовика, – сообщила она мне. – Еще он пишет маслом. Это одна из его картин, – и Фэй показала на стену.
Я играл с девочкой. Бросил взгляд на картину. Ничего не сказал.
– У него большой хуй, – продолжала Фэй. – Как-то вечером он заехал и спросил у меня: Как тебе понравится ебаться с большим хуем? – и я ответила ему: Я бы предпочла ебаться с любовью!
– Судя по словам, он – человек светский, – сказал я.
Я еще немного поиграл с девочкой, потом уехал. Мне светил плановый экзамен.
Вскоре после этого я получил от Фэй письмо. Она и ребенок теперь жили в коммуне хиппи в Нью-Мексико. Славно местечко, писала она. Марина хоть сможет тут дышать. Она вложила в письмо маленький рисунок, который девочка нарисовала для меня.