Глава 5. Вне зоны вражды
Ночь тянулась бесконечно. Лампа на тумбочке отбрасывала длинные тени на стены, а воздух в комнате наконец-то стал остывать. Я сидела в старом кресле у кровати, поджав под себя ноги и накинув на плечи какой-то плед, найденный в шкафу Ноа.
Каждые полчаса я проверяла его лоб. Жар отступал медленно, неохотно. В какой-то момент, измотанная спорами, кашлем и собственным напряжением, я прислонилась головой к спинке кресла и провалилась в тяжелый, беспокойный сон.
Около трех часов ночи Ноа открыл глаза. Лихорадка ушла, оставив после себя лишь дикую слабость и липкий холодный пот. Он медленно повернул голову, чувствуя, как подушка неприятно прилипает к виску.
В комнате было почти темно, если не считать слабого света из коридора. И там, всего в полуметре от него, спала я.
Он долго смотрел на мое лицо, которое в полумраке казалось совсем непривычным - без саркастичной усмешки и вечно прищуренных, недовольных глаз. Мои волосы растрепались, а одна рука безжизненно свисала с подлокотника кресла, почти касаясь края его кровати.
Ноа вспомнил всё: как я заставляла его пить таблетки, как кормила тем самым рисом и как держала стакан воды, пока его легкие разрывались от кашля. Он вспомнил ощущение моих пальцев на своем лице.
- Я не хочу ничего от тебя принимать, - едва слышно прошептал он сам себе, повторяя свои же слова, сказанные в бреду.
Он горько усмехнулся. Как же глупо это звучало теперь. Он ненавидел её годами, строил из себя недосягаемого, а в итоге... в итоге, когда ему было по-настоящему плохо, рядом не было ни тренера, ни друзей по команде, ни тех девчонок, что вешались ему на шею. Была только Никки. Девчонка, которую он обещал себе игнорировать до конца жизни.
- «Я не хочу, чтобы ты здесь была. Уходи», - его голос был совсем слабым, но в нем уже не было яда. Только тихая печаль.
Он осторожно, стараясь не разбудить меня, протянул руку. Его пальцы едва коснулись края моего пледа. Он не решился разбудить меня, не решился коснуться кожи, но он смотрел так, будто видел меня впервые.
Весь его мир, построенный на «священной войне» против Никки, рухнул за одну ночь. Он понял, что всё это время за маской вражды он прятал нечто другое. И осознание этого пугало его сильнее, чем любая болезнь.
Я пошевелилась во сне, что-то пробормотав, и Ноа тут же отдернул руку, затаив дыхание. Он закрыл глаза, притворяясь спящим, но его сердце колотилось так сильно, что, казалось, я вот-вот это услышу.
Этой ночью он перестал быть моим врагом. Но он еще не знал, как признаться в этом самому себе.