Эпилог.
Дождь лил. Не слепой, пепельный, как тогда, а резкий, осенний, колкий. Каждая капля стучала по черному зонту, который Илья держал над головой, с механическим равнодушием. Ветер рвал полы его чёрного пальто, забирался под воротник, но он не чувствовал холода. Вернее, чувствовал, но это был знакомый, почти успокаивающий холод — внешнее подтверждение того, что творилось внутри.
Он сидел на мокрой земле у свежего, ещё не обросшего травой холмика. Не на скамейке. Именно на земле. Спиной к мраморному камню, на котором ещё слишком ярко, слишком кричаще выделялись золотые буквы: Лия Серенсен. И две даты, между которыми — непростительно короткая черта.
Рядом, завернутый в целлофан от дождя, лежал букет. Не помпезный, не траурный венок. Просто несколько стеблей белых лилий. Чистых, почти неестественных на фоне грязной земли и серого неба. Он купил их у старушки у входа на кладбище. Та, глядя на его пустое лицо, ничего не сказала, только кивнула. Лилии. Лии. Глупая, очевидная ассоциация, которая сейчас была единственной ниточкой, связывающей его с каким-то подобием смысла.
Илья не плакал. Слёз больше не осталось. Они вышли тогда, в первые дни, тихими, ледяными потоками, смешиваясь с тем самым шанхайским дождём в его гостиничном номере. Сейчас была только пустота. Та самая, которой она когда-то дышала. Теперь он дышал ею. Она была его воздухом, его реальностью.
Он смотрел на дождь, стекающий по лепесткам лилий, делая их полупрозрачными, хрупкими. Вспомнил, как её волосы, мокрые от дождя на том тротуаре, прилипли к щеке. Как она тогда сказала «спасибо» за кофе. Как на батуте смеялась, запрокинув голову.
Она знала.
Эта мысль прожигала его изнутри, как раскалённая кочерга. Когда он держал её за руку, чувствуя, как тонки её кости под кожей — она знала. Когда целовал её, и она отвечала с такой робкой, жадной надеждой — она знала, что надеяться не на что. Она позволила ему стать её последним «до». Последним светом перед вечной тьмой. И он, дурак, думал, что строит будущее.
Ветер усилился, накренив зонт. Илья не стал его поправлять. Холодная вода потекла ему за шиворот, по спине. Хорошо. Физическое ощущение было хоть каким-то отвлечением от внутреннего ледяного океана.
Он достал из кармана смятый бумажный пакет. В нём был один эклер. Идеальный, с глянцевой шоколадной глазурью. Тот самый, от которого она отказалась в отеле. Илья положил его на целлофан рядом с лилиями. Бессмысленный жест. Она не съест. Но он должен был это сделать. Должен был закончить тот утренний завтрак, который так и не состоялся.
«Папа волнуется». Её слова эхом отдались в памяти. Дэнни… С ним теперь говорили врачи. Тоже. Другие врачи. Он сломался не как тренер, а как столп, на котором всё держалось. Илья его больше не видел. Не мог.
Команда распалась. Турнир они, конечно, провалили. Окончательно. Без него, без Дэнни, они были просто группой талантливых парней, играющих в разные игры. Максим ушёл в другую команду. Рене взял академический отпуск. Никола вернулся домой, в свой спортзал. Дамьян… Дамьян звонил раз. Спросил, как Илья. Тот не ответил. Что он мог сказать?
Илья прикоснулся ладонью к холодной, мокрой земле над холмиком. Это была не связь. Это была констатация. Вот она. Где-то здесь. В этой сырой, чужой земле, под этим бесконечным дождём. А он — здесь. Наверху. С пустотой внутри, которая была больше, чем он сам.
Он хотел сказать что-то. «Прости». «Я не знал». «Я бы спас тебя». Но слова были бессмысленны. Они тонули в шуме дождя и ветра, не долетая даже до его собственных ушей.
Вместо этого он просто прошептал в пространство, уже почти не различая, где дождь, а где его собственное дыхание:
— Пиздец, Лия. Полный пиздец.
И впервые за много дней на его губах дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Горькую, кривую, безнадёжную. Она бы поняла. Она выучила это слово. Для такой ситуации оно подходило идеально.
Он посидел ещё, пока дождь не стал стихать, переходя в мелкую, назойливую морось. Пока белые лилии не промокли насквозь и не поникли, становясь частью пейзажа увядания. Пока холод не проник в самые кости, заставляя тело дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью.
Потом он встал. Колени затрещали, одеревеневшие от неподвижности и холода. Он посмотрел на холмик в последний раз. На эклер, который теперь выглядел жалко и нелепо. На камень с её именем.
Он развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Чёрный зонт он оставил воткнутым в землю, наклонившимся, как тёмный, скорбный цветок. Пусть защищает лилии. Ей он был больше не нужен.
Дорога от кладбища была длинной и безлюдной. Дождь смывал следы его кроссовок на грязной дороге почти сразу. Мир вернулся в своё привычное состояние — серое, влажное, безразличное. В нём больше не было точки, которая делала его ярким. Не было парка развлечений, запаха тыквенного латте, смеха на батуте. Не было её.
Илья шёл, и внутри него, в той самой пустоте, теперь навсегда жила тишина. Не тяжёлая, не давящая. Просто… тишина. Как в комнате после того, как перестаёт играть музыка, которую ты любил больше жизни. Ты знаешь, что она больше не зазвучит. Ты просто учишься жить с эхом.
Дэнни не сломался. Он растворился. Сначала был шок — тихий, каменный, когда он просто лежал в номере отеля, глядя в потолок, и его тело изредка сотрясали сухие, беззвучные спазмы. Потом пришла ярость. На мир, на врачей, на себя. Особенно на себя. Он разгромил свой кабинет в штаб-квартире Фальконс, швыряя мониторы, круша дипломы и кубки — символы карьеры, которая оказалась бессмысленной на фоне этого. Потом ярость кончилась.
Наступила фаза тихого самоуничтожения. Он начал пить. Не для забвения — для растворения. Дешёвый виски из пластиковых бутылок, который жёг горло и не приносил ничего, кроме тупой, свинцовой тяжести во всём теле. Он потерял команду. Фактически и юридически. Его контракт не был продлён. Фальконс тихо от него избавились, выплатив отступные. Он потерял дом. Жена не вынесла второго удара — сначала потеря дочери, затем потеря мужа в алкогольном тумане. Она ушла, забрав сына.
Он снял комнату на окраине города. В ней пахло плесенью, отсыревшими обоями и тоской. Он жил в ритме между магазином и диваном. Бутылка, стакан, беспамятство. Просыпаясь, он первым делом искал взглядом фото Лии на тумбочке. Потом отводил глаза, потому что смотреть в её ,зная, что он её не спас, было невыносимо. Он был тенью. Призраком человека, который когда-то командовал чемпионами. Теперь он командовал лишь уровнем яда в своём стакане. Его мир сузился до четырёх стен и вечного диалога с собственной виной в голове. Он не хотел умирать. Он просто перестал жить.
Год Ильи был другим. Не взрывным, а тихим. Он не пил. Он функционировал. Как высокотехнологичный, исправный автомат. Он вернулся в Фальконс, потому что контракт обязывал, но это был уже не mOnesy. Это был высококлассный, бездушный инструмент. Он стрелял с убийственной точностью, но в его глазах не было огня, только холодная пустота калькуляций. Он снял квартиру, но это было пространство для сна и тренировок, не дом. Он избегал командных мероприятий. Он молчал. Мир для него был лишён цвета, вкуса, смысла. Он научился с этим жить. Пустота стала его средой обитания, его новым нормальным. Иногда по ночам он брал в руки холодный стаканчик (с водой) и смотрел в окно, вспоминая запах тыквенных специй и то, как её ресницы дрожали от смеха. Потом отводил взгляд. Воспоминания были осколками стекла — чем ярче, тем больнее резали изнутри.
На выходе из кладбища, где холодный ветер уже срывал последние жёлтые листья с голых ветвей, на плечо Ильи легла рука. Тяжёлая, уверенная, знакомая. Не дружеский похлопывающий жест, а властное, фиксирующее прикосновение.
Илья остановился. Он не обернулся. Он узнал это прикосновение по давлению, по той ауре, что исходила от человека позади. Он стоял, чувствуя, как капли дождя с краёв его забытого зонта капают ему на ботинки.
Сзади раздался голос. Низкий, спокойный, лишённый пафоса или фальшивой соболезнующей нотки. Голос Создателя Фальконс. Человека, который построил империю из ничего и редко появлялся на свет, предпочитая тень и тишину кабинетов.
— Год, — произнёс тот. Слово повисло в сыром воздухе. — Год ты ходишь как в воду опущенный. Год Дэнни топит себя в бутылке. Год моя команда, моя лучшая команда, существует в виде бледных копий самих себя.
Илья молчал. Что он мог сказать?
— Я не пришёл жалеть, — продолжал голос, и в нём появилась сталь. — Жалость — для слабых. Вы оба слабы. Но в вас ещё есть угли. Под пеплом.
Рука с плеча Ильи убралась. Шаги обошли его, и перед ним возникла фигура. Пожилой мужчина в безупречном тёмном пальто, с лицом, изрезанным морщинами, но с глазами, которые видели всё и не моргали. Он смотрел прямо на Илью.
— Я выкупаю Дэнни из того болота, в котором он сидит. Я возвращаю ему контракт. Не на лёгких условиях. На кабальных. Он будет работать за гроши и за шанс. Шанс вернуть хоть часть того, что потерял.
Он сделал паузу, давая словам врезаться в ледяную броню Ильи.
— А ты… ты будешь играть. Не как автомат. Ты будешь играть, как мститель. За неё. За тот свет, который у вас украли. Не смерть. Смерть не украсть. У вас украли время. Украли у неё — лечение, надежду. Украли у тебя — будущее с ней. Украли у команды — чемпионство, потому что вы все развалились, когда она уходила.
Создатель шагнул ближе. Его взгляд был невыносимо острым.
— Я не предлагаю терапию. Я предлагаю войну. Войну за то, чего вас лишили. За каждый украденный день. За каждый несыгранный смех. Вы будете биться не за титул. Вы будете биться, чтобы забрать своё у этого ебучего мира, который всё отнимает. Вы будете самой яростной, самой безжалостной командой в истории, потому что вам больше нечего терять. Кроме друг друга. И кроме мести.
Он отступил на шаг, его дело было сделано. Он бросил в промозглый воздух не утешение, а вызов. Не надежду на исцеление, а предложение направить всю свою неизмеримую боль в одно русло — в разрушение.
— Завтра в десять утра в старом тренировочном центре. Дэнни будет там. Будут и другие. Те, кто готов. Если ты решишь, что твоя пустота дороже, — он пожал плечами, — оставайся здесь. Молись дождю. Он единственный, кто тебя теперь слушает.
Создатель развернулся и пошёл к чёрному автомобилю, ждавшему у обочины, не оглядываясь.
Илья стоял на том же месте. Ветер бил ему в лицо. Внутри, в той самой, казалось бы, мёртвой пустоте, что-то дрогнуло. Не надежда. Не радость. Что-то древнее, звериное, тёмное. Ярость. Та самая, которую он давил в себе целый год, потому что ей некуда было идти.
Он медленно поднял глаза от грязи под ногами и посмотрел вслед удаляющемуся автомобилю. В его пустых, выжженных глазах, отражавших серое небо, вспыхнула одна-единственная, холодная, как лезвие бритвы, точка. Не света. Намерения.
Завтра в десять.
жизнь не малина, подумала я и закончила историю , которую не хотела продолжать с самого начала. она далась мне очень тяжело, особенно финал, но впереди еще много нового и интересного!