Лисёнок~

Могилы. Кладбище. Кресты. Смерть. От этих слов несёт негативом, страхом и ужасом. Но из этого состоял мир Дазая, и ему было совершенно все равно. Сидя на могиле, Осаму задумчиво смотрел в небо, наблюдая за облаками.

- Одасаку..  Мне жаль, что ты ушел напрасно..

На лице бывшего мафиози растянулась фирменная улыбка. Нечто холодное и зловещее навевала она. Обычно, таких людей стараются обходить стороной.

Да, Дазай перешёл на светлую сторону. Но его взгляды на жизнь не поменялись. Для него мир - театр, а люди в нем - куклы. Осаму был чёртовым садистом. Строил из себя милого парня, а на самом деле манипулировал, едва сдерживая безумный смех.

Наконец, он встал и направился в город. У него была очень интересная встреча. От одной мысли на лице появлялась хищная улыбка.

****
- т-ты что творишь, придурок?!

Да, надо согласиться, что Чуя был в незавидном положении. Прижатый к стене, весь мокрый, с садинами по всему телу. Кирпич неприятно царапал кожу. А Дазай лишь улыбался все той же холодной улыбкой.

Губы коснулись столь напряжённой шеи, чуть выше чокера. Руки обняли пленника, шаря по всему телу. Чуя вырвался как мог, но хватка Осаму была на удивление сильна.

На глазах Накахары появились бусинки слез, он попытался вырваться. Укус. Рыжий зашипел, однако Дазай не желал отпускать нежную кожу шеи.

Вообще, бывший исполнитель Портовой мафии наблюдал за Накахарой давно. Эта кукла привлекала его больше всех. Такая свободная, старающаяся отцепиться от ниточек. Взрывной характер, лёгкая наивность, решительность, трезвость ума. Дазай не знал, что за чувство у него в груди. Хотел забить на это. Но решил он для себя одно - с этой марионеткой он будет помягче. У Чуи непростая судьба, его хотелось спрятать и оберегать. Сдернуть эту маску злости и лицемерия, заставить стонать и плакать. Подчинить, что бы рыжий лис принадлежал только ему. И сейчас Осаму успешно доминировал.

Когда холодные руки спустились к ремню на брюках, Накахара задрожал и стал вырваться активнее.

- отпусти меня, чёртова скумбрия!

А Дазай будто и не слышал. Расстегнув ремень и ширину, его руки проникла под резинку трусов.

Чуя прогнулся и рвано задышал. Он уже понял то, что вырваться нет смысла. Опепевшись затылком об стену, он тихо подрагивал, изредка предпринимая неудачные попытки к бегству.

А рука Осаму тем временем обхватила член, мягко поглаживая. Пальцы обвели по кругу головку, надавили на урертру. Чуя прикусила руку, его дыхание участилось.

Вторая рука тем временем аккуратно снимала верхнюю одежду. Прихватила, ущипнула сосок. Язык прошёлся по шее, зубы оставили укус на ключице.

А Накахара таял. С ним такое случалось впервые. Эти руки, котрые раньше были противны, вытворяли такое, что стоны  сдерживать очень сложно. Ноги подкашивались, перед глазами мутнело, возбуждение волнами прокатывалось по телу. Чуя пытался оставаться в здравом уме, хотел сохранить гордость. Пытался вырваться, оттолкнуть. Но настоящим желанием было отдаться. Накахара понимал, что если он расслабится, то Дазай даст больше. Сможет довести до конца. Ему и правда хотелось прильнуть к бывшему напарнику, застонать в ухо, умолять сделать большее. И Чуя решился. Окончательно расслабившись, он тихо застонал, наплевав на принципы и смущение.

А Дазаю снесло крышу. Обычно хриплый, крикливый голос издавал столь сладостные звуки. Он завёлся. Завёлся, как подросток на фотку полуголой бабы. От обычных стонов.

Резко развернув Чую к себе, шатен впился в его губы, сплетаясь языками. Комкая, ломая, вдавливая в стену, не давая ни шанса на отступление.

Чуя широко раскрыл глаза, а затем зажмурился. Сжал руками пальто, что-то промычал и ответил.

Рука Дазая задвигалась в ускоренном темпе, губа оторвались от чужих. Чуя застонала чуть громче и заерезал. Худощавое, но крепкое тело дрожало и выгибалось, пальцы мяли пальто, сердце скакало в бешеном темпе.

А затем искры. В глазах потемнело, тело свело сладостными судорагами. Глаза закатились, затылок ударился о стену.

Дазай не обратил внимание на испачканую руку. От столь развратной картины возбуждение только усиливалась.

Осаму не был мазохистом. У него не имелось желания мучать себя. Поэтому детектив грубовато вжал Чую в стену, сдергивая брюки вместе с нижним бельём. Накахара хотел было рвануться, но после оргазма сил особых не было.

Тогда рыжик понял, что ему завязали глаза, зачем - не понятно. Мафиози напрягся и прикусил губу.

А затем легкая, но довольно-таки неожиданная боль. Ребро, живот, ключицы, щека. Порезы от тонкого лезвия. Чуя задергался и зашипел. Тогда нож вошёл сильнее. Накахара сдавленно промычал какие-то ругательства.

-тише, малыш Чуя~ - сколько обманчивой ласки было в этих словах.. - я не хочу вредить тебе, просто.. - снова порез, более быстрый, меткий и глубокий - немного поиграть~

Чую трясло. Ему было действительно страшно. Этот псих мог сделать все, что угодно. Вспороть живот, переломать кости, вырвать глаза.. Да все, что угодно!

Казалось бы, для мафиози эти порезы должны быть вообще безболезненными, но когда их много, то тело покрывалось липкой плёнкой жара и крови, а любое тело движение только поднимал температуру.

Вскоре, на смену ножу пришёл язык, слизывающий кровь.
Чуя дрожал и всхлипывал. Было больно, страшно, унизительно, мерзко и противно.. Противно от реакции тела, которое хотело больше. Мерзко от самого себя.

Дазай смочил пальцы слюной и приставил их ко входу, надавливая и разрабатывая. Чуя болезненно сжался и зашипела. Черт. Чёртово тело, прекрати!

-ну вот, хороший мальчик.. Тише, тише.. Ты готов к чему-то большему, Чу-чу? ~

Накахару передернуло.

А потом, постепенно, в него вошло нечто большее. Чуя замычал, завырывался. Из уст полились сотни ругательств, и срать он хотел на приказной голос Дазая замолчать. Однако, когда низ живота чуть-ли не разорвало на пополам от толчка, бедный пленник решил сдаться и успокоиться. Осаму двигался - несмотря на мольбы остановиться, всхлипы и стоны боли. Подчинить - значит подчинить. И плевать он хотел на остальных. Боль постепенно уходила.

Эти пошлые, хлюпающие звуки и шлепки заводили. Однако Накахара не чувствовал ничего, в отличие от Дазая, который тихо порыкивал и пошловато улыбался. Чуя уже начал думать, что быть пассивом - занятие далеко не самое занимательное или же приятное, но..

Его глаза резко распахнулись, тело выгнулось, а рот раскрылся в беззвучном крике, причём, далеко не боли. Осаму смог задеть ту самую точку.

Дальше для рыжего все было словно в тумане - крышесносное удовольствие, его собственные стоны, которые невозможно заглушить, тихий шёпот Дазая, шепчуший какие-то непристойности. Было настолько приятно, что по щекам потекли слезы, глаза закатились, а рот раскрылся, давая слюне стекать по подбородку. Накахаре было противно от самого себя, однако он не мог управлять своими телом и голосом. Губы тянулись к губам, языки сплетались, руки до синяков сжимали бедра, бока, плечи, зубы оставляли укусы, взгляды встречались на мгновение.

Оргазм, причём настолько сильный, что суициднику пришлось заткнуть рот Чуи, чтобы тот не застонал на весь квартал. Его тельце в мгновение ока потеряло всякий вес, и мафиози, тяжело дыша, начал сползать по стеночке. Однако Дазай успел его подхватить. На лице Осаму сияла ухмылка, можно сказать, немного садистская. А Чуя же положил голову тому на плечо, подрагивая и осознавая то, что ему теперь, скорей всего, не отделаться от насмешек.

Однако Осаму решил быть милосердней и не бросать свою игрушку посреди улицы. Он отнёс её домой, сводил в душ, а затем уложил в кровать. Чуя стал его лучшей, любимой куклой, и Осаму точно позаботится о ней как следует. Он будет с ней играть, катать в грязи, подбрасывать. Если как-то порвёт или сломает - бережно зашьет и погладит по голове, наплевав на то, что бедная кукла не выдержит, будет плакать и молить отпустить ее. Не бросит. Ибо без игрушки кукловод не сможет даже уснуть. Ведь ему нравится играть.