27 часть
Прошло еще несколько месяцев этой хрупкой, новой нормальности. Мы нашли свой ритм: его матчи, мои консультации в UEFA, наши тихие вечера в моей парижской квартире или его временном лофте в Мадриде, когда удавалось выкроить время. Мы научились молчать вместе, не заполняя тишину анализом. Иногда он просто держал мою ногу на своих коленях, осторожно массируя шрам, не глядя на меня, а в потолок, и этого было достаточно.
Но тень, о которой я раньше лишь догадывалась, начала приобретать очертания. Она звонила. Всегда, когда он был со мной.
Сначала я не придавала значения. Он отворачивался к окну, говорил коротко, по-английски, голосом, которого я не знала — вежливым, плоским, отстраненным. «Да, мама. Все в порядке. Спасибо. Перезвоню позже». И клал трубку.
Потом эти звонки стали приходить чаще. И после них он замыкался. Не в ярость, а в какую-то тихую, непробиваемую печаль. Однажды, уже под утро, я проснулась от того, что его нет рядом. Нашел его на балконе, курящего в темноте. Он редко курил.
– Что случилось? – спросила я, прислонившись к косяку.
– Ничего, – ответил он, но это было не «ничего» от скуки, а «ничего», за которым скрывалась целая вселенная боли. – Просто... семейное.
– Она не одобряет? – рискнула я предположить, уже зная ответ.
Он резко повернулся, его глаза в темноте блеснули.
– Она не знает тебя. Она знает... то, что читает. «Русская». «Травмированная». «Девушка, которая отвлекает его от карьеры». – Он сделал затяжку, резко выдохнул дым. – Она всю жизнь строила стену вокруг меня, чтобы никто не мешал «гению». А ты... ты эту стену просто игнорируешь. Как будто ее нет. И это ее бесит больше всего.
Он говорил не зло. С усталой горечью.
– Ты говорил с ней? Объяснял?
– Объяснять бесполезно. Она видит мир в черном и белом. Ты для нее — угроза расписанию. Риск. Еще одна «неконтролируемая переменная». – Он бросил окурок и посмотрел на меня. – Прости. Я не хотел втягивать тебя в это.
Но он уже втянул. Не словами. Тем, как после каждого такого звонка между нами на несколько часов ложилась невидимая пленка. Он становился чрезмерно внимательным, как будто пытался компенсировать ту холодность, что лилась из трубки. Или, наоборот, уходил в себя еще глубже.
Однажды, открыв его планшет, чтобы найти рецепт (он упорно пытался научиться готовить борщ, с комичными результатами), я случайно наткнулась на открытую вкладку. Это было авиабилеты. Мадрид — Бирмингем. Туда и обратно. Даты выпадали на его выходные. Он ни слова не сказал о поездке.
Когда я осторожно спросила об этом вечером, он замер на полпути между плитой и столом, с ложкой в руке.
– Мне нужно съездить. Поговорить. Лично.
– Обо мне?
– Обо всем. О будущем. – Он поставил кастрюлю. – Она моя мать. И она... не сдается просто так.
В его голосе была не злость, а тяжесть. Как будто он готовился не к разговору, к осаде.
Я подошла, обняла его со спины, прижалась лбом к его лопаткам. Он напрягся, потом расслабился, положив свои руки поверх моих.
– Я поеду с тобой, если захочешь, – тихо сказала я.
Он резко обернулся, в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
– Нет. Не сейчас. Не... в эпицентр. Дай мне сначала... попытаться объяснить. Одному.
Я кивнула, пряча свое разочарование и понимание. Это была его битва. Битва за право на собственную жизнь, на свой выбор. А я была просто... призом. Или препятствием. В зависимости от точки зрения.
В ночь перед его отлетом мы не спали. Лежали, смотрели в потолок, и его пальцы были сплетены с моими так крепко, что кости ныли.
– Что бы ни случилось там, – сказала я в темноту, – помни, что ты здесь. Со мной. И это твой выбор. Не ее. Не футбола. Мой.
Он не ответил. Просто перевернулся и прижал меня к себе так сильно, будто хотел вдавить в свое тело, спрятать от всего мира. В его объятиях была и нежность, и отчаяние, и та самая, знакомая ярость, направленная теперь на стену, которую построила не игра, а кровь.
Он улетел. А я осталась в Париже, с холодным комом тревоги под ребрами и с пониманием, что наша хрупкая идиллия вот-вот столкнется с самой прочной и неприступной крепостью — семьей. Исход этой битвы не был прописан ни в одном из его алгоритмов. Это была игра без данных. Только чистая, человеческая, болезненная воля. И я впервые за все время боялась не за нас. Я боялась за него. За того мальчика, которого когда-то замуровали в стене ожиданий, и за мужчину, который только недавно нашел в себе силы сделать в ней брешь.
Продолжение следует в следующей книге....soon
На моём сердце тоже остались шрамы – такие же широкие и безобразные, как и на лице. Я знаю: они там. Я надеюсь, что в сердце остались ещё неповрежденные ткани, крохотный участок, способный любить. Надеюсь.
Гейл Ханимен
«Элеанор Олифант в полном порядке»