Тень Императора

Серый рассвет раннего утра мягко окутал мир холодным, призрачным светом, возвещая о рождении нового дня. Ночной дождь оставил после себя влажную свежесть и лёгкую прохладу, пропитавшую воздух. По двору уже деловито сновали слуги, спеша выполнить первые утренние обязанности. Постепенно пробуждался весь замок: люди всех сословий поднимались, готовясь встретить новый день, в то время как знать ещё сладко почивала в своих покоях.

Но не Его Величество.

На чьих плечах лежала судьба целого государства, сон давно стал редким гостем. Сегодня король вновь поднялся раньше своего верного слуги.

Лишь на мгновение поймав его силуэт в холодном, тусклом свете раннего утра, можно было ощутить, как по коже пробегает дрожь.

Перед ним стоял Его Величество Тан Юй — воплощение безупречной, почти пугающей стати и ледяного, непроницаемого холода.

Альфа с чистейшей кровью. Первенец Главной наложницы. С первого крика он получил не колыбель, а билет в безжалостный ад, где каждый вдох пропитан интригами, предательством и тяжёлым грузом власти.

И всё же именно за этой участью с безумной жадностью охотились сотни.

Власть — ослепительно прекрасная и смертельно опасная. Одним она дарила божественное величие, другим — медленное, изощрённое проклятие.

Двери с тихим шелестом распахнулись, и в покои вошёл главный слуга Императора — Ли Ань.

Его шаги, как всегда, были почти бесшумными, выверенными за долгие годы службы. В руках он держал большой лакированный поднос. На одной стороне аккуратной стопкой лежали свитки с новыми прошениями, а рядом, на маленькой фарфоровой тарелке, ещё тёплые османтусовые пирожные, которые всего пару часов назад собственноручно испёк Ань.

Лёгкий сладковатый аромат цветов сразу мягко разошёлся по холодному помещению, странно контрастируя с тяжёлой атмосферой императорских покоев.

— Доброе утро, Ваше Величество, — тихо произнёс Ли Ань, быстро поставив поднос на низкий столик.

Одного короткого взгляда хватило, чтобы понять — его господин уже давно стоит у открытого окна. Холодный утренний ветер трепал края его тонкого нижнего одеяния.

Юноша поспешно юркнул за ширму, схватил тёплую тёмную накидку и вновь появился рядом с императором.

— Господин, сегодня очень холодно, — мягко, но настойчиво сказал он, подходя ближе. — Позвольте, я помогу вам одеться.

Осторожно расправив широкие рукава своей одежды, Ли Ань мягко, почти благоговейно накинул тёплую накидку на плечи Тан Юя. Его пальцы бережно расправили складки у ворота, слегка задержавшись чуть дольше, чем требовалось, словно он хотел убедиться, что императору действительно тепло.

Тан Юй лишь молча кивнул, вновь устремив задумчивый взгляд за окно, где серое утреннее небо медленно светлело.

Ань смотрел на него ещё секунду, и в груди привычно разлилось тихое, тёплое беспокойство. Даже после стольких лет он всё так же не мог спокойно видеть, как его господин стоит у открытого окна в одном тонком нижнем одеянии.

Отступив на шаг, он принялся готовить рабочее место. Каждое движение было наполнено заботой. Военные донесения легли первыми — самые опасные и важные. За ними — прошения придворных. И только в самом конце, словно оберегая покой императора, Ань аккуратно положил свитки с просьбами простого народа.

Затем он быстро, но без суеты заварил утренний чай, добавив в него щепотку трав, которые успокаивали разум и согревали тело. Поставив нефритовый чайник на стол, Ли Ань зажёг благовония — те самые, с лёгким ароматом сандала и лаванды, которые Тан Юй любил больше всего.

Выполняя привычную рутину, Ань то и дело бросал на императора тихие, тёплые взгляды. Даже если бы ему завязали глаза, он всё равно смог бы сделать всё это без единой ошибки. Ведь каждый его жест был пропитан одним и тем же чувством — тихой, преданной заботой о человеке, который для него значил больше, чем вся Поднебесная.

Тан Юй лишь краем глаза наблюдал за тихим слугой, невольно приметив в свете свечи круги под его глазами. Каждый раз он удивлялся, как тот умудряется двигаться настолько бесшумно. Кричат на него или хвалят — лицо Ли Аня оставалось неизменно ровным, а голос холодным и безжизненным.

Поставив чай на стол, Ань достал серебряную шпильку. Когда он занёс руку над чашкой, в тёмной поверхности напитка отразились глаза господина. Их взгляды на мгновение столкнулись.

Сердце Аня пропустило удар.

Он быстро опустил ресницы, скрывая вспыхнувшее в груди волнение, и без всякого выражения продолжил проверять чай. Ни слова. Ни единого лишнего движения. Только холодная, безупречная исполнительность.

— Ань, ты снова не спал? — внезапно раздался холодный голос Тан Юя.

Ли Ань едва заметно вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Он быстро проверил чай нефритовой шпилькой, убрал её в рукав и сделал два бесшумных шага назад. Сложив руки перед собой, он низко поклонился, почти коснувшись лбом тыльной стороны ладоней.

— Ваше Величество... Этот недостойный не смеет отдыхать, пока вы заняты государственными делами. — Голос Ли Аня был тихим и ровным. — Я лишь выполняю свой долг — охраняю ваши покои, чтобы в любой момент быть готовым исполнить приказ вашего величества без промедления.

Тан Юй не ответил сразу.

Он медленно повернул голову и посмотрел на склонённого перед ним юношу. Взгляд был тяжёлым, ледяным, таким, от которого у большинства сановников пересыхало во рту. Но Ли Ань уже очень давно не дрожал под этим взглядом.

В голове императора невольно всплыла мысль, которую он тут же попытался отогнать:

«Этот недостойный... А был ли ты таким же покорным, когда мы только встретились?..»

Тан Юй продолжал молча смотреть на склонённую спину Ли Аня, будто пытался разглядеть в нём того прежнего мальчишку.

— Поднимись, — тихо приказал император.

Ли Ань медленно выпрямился, но глаз так и не поднял. Руки его оставались сложенными перед грудью, плечи расслаблены, спина идеально ровная. Ни одного лишнего движения. Идеальный слуга. Идеальный щит. Идеальная маска, которую он носил уже много лет.

Тан Юй сделал шаг ближе.

Запах свежих османтусовых пирожных, тонкий дым благовоний и едва уловимая свежесть ночного дождя смешались в воздухе между ними. Император молча смотрел на склонённое лицо юноши, затем медленно поднял руку и двумя пальцами взял его за подбородок, заставляя поднять голову.

— Посмотри на меня.

Голос был низким, почти шёпотом, но в нём не было места для неповиновения.

Ли Ань наконец поднял глаза.

Их взгляды встретились.

В глазах императора, как всегда, царил лед, но в самой глубине, где никто другой не смог бы разглядеть, мелькнуло что-то другое — усталость, вопрос и едва заметная, почти болезненная нежность, которую он позволял себе только в такие моменты.

— Ты снова врёшь мне, Ань.

Голос императора был низким, бархатным, но в нём сквозила глубокая, почти измождённая усталость. Не гнев — именно усталость. Та, что копится годами.

— Каждый раз, когда я спрашиваю, ты отвечаешь одним и тем же. «Долг». «Недостойный». Сколько лет ты уже прячешься за этими словами?

Ли Ань молчал.

Сердце колотилось тяжело, глухо, будто било прямо о рёбра, но лицо оставалось совершенно спокойным. Только длинные ресницы дрогнули один раз — едва заметно, как крыло бабочки.

Тан Юй медленно отпустил его подбородок, однако не отступил ни на шаг. Он стоял так близко, что Ань чувствовал тепло его тела сквозь тонкую шёлковую накидку. Тепло, которое когда-то казалось ему единственным спасением в этом мире.

— Когда мы встретились… — тихо продолжил император, почти шёпотом, — ты не называл себя «недостойным». Ты вообще почти не говорил. Только смотрел на меня своими огромными глазами, будто я был одновременно и спасением, и самой страшной опасностью в твоей жизни.

Тан Юй замолчал, глядя прямо в эти самые глаза, которые когда-то так сильно его поразили.

— Куда делся тот мальчик, Ань?

Император замолчал, словно сам удивился, что эти слова сорвались с его губ. В комнате повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина.

Ань почувствовал, как горло мгновенно сжалось, будто невидимая рука сдавила его. Дышать стало тяжело.

Воспоминания нахлынули так резко и жестоко, словно он сам когда-то вонзил себе в сердце острый нож и теперь, спустя годы, кто-то безжалостно провернул его в ране.

Перед глазами вспыхнули те далёкие дни: холодный пол павильона, запах крови и благовоний, дрожащие от страха и холода пальцы, вцепившиеся в край императорской одежды. И взгляд. Тот самый взгляд, полный отчаяния и безумной, слепой надежды, которым он смотрел на человека, способного одним словом решить — жить ему дальше или умереть прямо здесь.

Губы Аня дрогнули. Он быстро опустил глаза, боясь, что Тан Юй увидит в них всё то, что он так тщательно прятал все эти годы.

_______________

19 лет назад. Конец засухи, начало осени.

В тот год небо словно отвернулось от людей.

Засуха сожрала всё. Поля превратились в растрескавшуюся, мёртвую корку, по которой ветер гонял серую пыль. Реки и ручьи высохли, оставив после себя лишь белёсые кости русел. Даже в столице, где император повелел открыть зернохранилища и раздавать рис по чашке в день, смерть собирала обильную жатву.

Но хуже всего было здесь — в маленькой деревушке у северного подножия Чёрной Горы.

Там, где когда-то воздух звенел от детского смеха, где по вечерам девушки пели у колодца, а старики курили трубки у ворот, теперь стояла тяжёлая, могильная тишина. Даже вороны перестали прилетать. Они знали: здесь больше нечего клевать.

В скромной хижине, пропитанной горьким дымом очага и слабым ароматом высушенных трав, в ночь, когда даже цикады молчали, родился мальчик.

Роды были долгими и жестокими. Линь, едва перешагнувшая семнадцать лет, лежала на старом соломенном тюфяке, и её лицо было белее пепла. Из неё уходила жизнь — капля за каплей, вместе с кровью и молоком, которого всё равно не было.

Рядом стоял Чжан. Некогда крепкий, как горный дуб, теперь он походил на собственную тень. Голод и отчаяние выточили его до костей. В больших, загрубевших ладонях он держал крошечного, почти невесомого младенца, завёрнутого в единственное чистое полотно, которое ещё оставалось в доме.

Мальчик не кричал. Он лишь тихо, прерывисто сопел, будто уже понимал, что в этом мире лучше не шуметь.

И тогда Линь уловила это — едва заметный, сладковатый аромат, который витал вокруг ребёнка, словно тончайшая паутинка. Запах, который мог почувствовать только очень чувствительный альфа. Запах, который говорил: этот ребёнок — гамма.

Сердце женщины сжалось.

— Муж мой... — голос Линь был хриплым, почти безжизненным. — Что же нам теперь делать?

Чжан долго молчал. Потом опустил взгляд на сына, и в его глазах отразилась такая боль, что казалось, будто в груди у него разорвали что-то живое.

— К храму, — наконец выдавил он. — К храму у северного склона. Через три дня туда прибудет процессия из дворца. Сама принцесса будет молиться о дожде. Может... может, его заметят. А если нет...

Он не договорил. Слова «значит, такова воля Неба» застряли в горле, словно кусок сухой земли.

Линь заплакала беззвучно, прижимая крошечного Аня к истощённой груди. Мальчик всё так же тихо дышал, не издавая ни единого жалобного звука. Будто уже прощался.

Чжан дрожащей рукой взял старое, заштопанное множество раз полотно и вышил на нём неровными, кривыми стежками:

「安兒 — Ань-эр. Да хранит тебя Небо.」

Ночь выдалась тёплой, но воздух уже нёс в себе запах прелой листвы и приближающейся смерти.

Они поднимались по каменным ступеням древнего храма в полной тишине. Только тусклый бумажный фонарь покачивался в руке Чжана, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Каждый шаг давался им как нож в сердце.

У главных дверей зала они поставили плетёную корзину.

Линь опустилась на колени. Долго смотрела на спящего сына, потом наклонилась и коснулась губами его холодного лба.

— Живи, — прошептала она так тихо, что даже ветер едва ли мог услышать. — Живи, мой маленький. Найди своё место под этим жестоким небом... и прости нас.

Они ушли вниз по ступеням, не оглядываясь.

Потому что оба знали: если хоть на мгновение обернутся — никогда не смогут уйти.

___________

Рассвет пришёл мягко, словно боялся разбудить гору. Небо окрасилось в перламутровые тона — бледно-розовый, серебристый и приглушённо-золотой. Старый служка храма, дядюшка Вэй, вышел с метлой в руках и замер на верхней ступени.

Из простой плетёной корзины, оставленной у самых дверей, доносилось тихое, ровное посапывание.

Старик медленно опустился на корточки. Когда он откинул грубое полотно, на него посмотрели большие, ещё сонные глаза младенца. Глаза были странно спокойными для такого крошечного существа.

И тогда Вэй почувствовал запах.

Нежный, почти неуловимый аромат лаванды, смешанный с чистой свежестью ночного дождя, который наконец-то пролился над иссохшими горами. Запах был сладким, тёплым и... неправильным для обычного ребёнка.

Дядюшка Вэй долго молчал, потом тихо, почти благоговейно прошептал:

— Боги услышали молитвы... Или решили подарить нам новую надежду.

В тот же день к храму прибыла небольшая процессия из столицы.

Не сама принцесса — она осталась во дворце, — но её доверенная фрейлина, госпожа Лань, и четверо слуг. Они привезли шелка, благовония и тщательно составленные молитвы о дожде.

Когда фрейлина увидела младенца, её тонкие, идеально выщипанные брови дрогнули. Она наклонилась ближе, и ноздри её тонкого носа едва заметно расширились.

— Ох... — выдохнула она почти беззвучно. — Это... гамма?

В её голосе смешались удивление и осторожная, почти священная дрожь.

— Их так мало во всей Поднебесной.... А этот ещё и такой тихий. Не плачет, не требует внимания. Словно уже понимает, как важно оставаться незаметным.

Она выпрямилась, задумчиво глядя на ребёнка. Мальчик смотрел на неё большими тёмными глазами и молчал.

После недолгих, но серьёзных переговоров с настоятелем храма решение было принято.

Мальчика забирали во дворец.

Не в главные покои, разумеется. Даже гамма, рождённый под знаком священного лотоса, не мог рассчитывать на такую честь. Его отнесли в восточные служебные кварталы, где жили младшие слуги, садовники и прачки.

Там его передали бездетной паре — старшему садовнику господину Хуану и его жене, тётушке Мэй, которая когда-то служила в императорской прачечной. Люди они были тихие, работящие и добрые.

Так Ань получил новую семью.

Не по крови.

Но с теплом.

____________

Восточные служебные кварталы лежали в тени главной стены Запретного города, словно скромные слуги у ног господина. Здесь не было ни золотых черепичных крыш, ни нефритовых колонн, ни резных драконов, застывших в вечном полёте. Только узкие улочки, низкие глиняные домики с потемневшей от дождей соломой и деревянные ставни, которые скрипели на ветру, точно старые кости.

По утрам здесь пахло рисовой кашей, паром от кипящих котлов и мокрым хлопком, развешанным на верёвках. По вечерам — дымом очагов, усталостью и едва уловимой горечью полыни.

И всё же даже в этих бедных дворах билось сердце дворца. Тихое, неприметное, но живое.

Ань рос на удивление тихим ребёнком.

С трёх лет он уже ковылял за приёмной матерью по саду внутренних служб: полол сорняки тонкими пальцами, собирал опавшие лепестки османтуса в маленькую плетёную корзинку. Тётушка Мэй часто проводила шершавой от работы ладонью по его чёрным волосам и говорила с мягкой улыбкой:

— Ты родился под счастливой звездой, Ань-эр. В тот день, когда ты появился у ворот храма, небо наконец-то разразилось дождём после трёх лет засухи. Боги не зря сохранили тебя.

Мальчик улыбался в ответ — вежливо, послушно, — но глаза его оставались серьёзными, словно он уже тогда понимал цену каждого слова и каждого взгляда.

Рано, очень рано Ань усвоил главное правило жизни в тени императорского величия:

Чтобы выжить рядом с драконами, нужно стать тенью.

Незаметной.

Полезной.

Совершенной.

А в самом сердце Запретного города, за тремя рядами высоких стен, в это же время рос наследник престола — Тан Юй.

Одиннадцатилетний альфа с холодным, словно выточенным из нефрита взглядом и кровью древнейшей императорской линии. Он почти никогда не улыбался. Даже учителя, привыкшие ко всему, иногда переглядывались, когда мальчик задавал вопросы слишком острые и слишком взрослые для своего возраста.

Придворные шептались за веерами:

— В нём уже видна будущая сталь императора.

Их первая встреча произошла случайно.

Аню было почти шесть, Тан Юю — одиннадцать.

_________________

Летний сад у восточной стены

Тан Юй сбежал с урока каллиграфии.

Надоевшие свитки, запах туши, строгие голоса наставников — всё это вдруг стало невыносимым. Ему хотелось просто вдохнуть воздух, в котором не будет ни ожидания, ни долга, ни тяжёлого взгляда императора.

Перепрыгнув через низкую каменную ограду, отделявшую парадные сады от служебных, он оказался в маленьком, почти забытом дворике. Здесь дикие хризантемы и османтус росли свободно, без строгих линий и дворцовых правил. Земля была тёплой от солнца, а воздух — сладким и густым.

На коленях посреди цветущих зарослей стоял худенький мальчик в простой серой одежде. Он осторожно собирал упавшие лепестки в плетёную корзину — движения его были плавными, почти бесшумными, словно он боялся потревожить даже ветер.

Когда Тан Юй подошёл ближе, мальчик медленно поднял голову.

Их взгляды встретились.

Глаза у мальчика оказались огромными, глубокими и тёмными — как ночное озеро после летнего ливня. В них не было ни страха, ни подобострастия, только чистое, ничем не замутнённое удивление. Будто перед ним стоял не малолетний принц династии Тан, а герой тех сказок, что рассказывала ему приёмная мать перед сном.

Тан Юй впервые за долгое время почувствовал странное покалывание в груди.

От мальчика едва уловимо пахло лавандой и свежесорванными цветами. Этот запах, который обычно вызывал у принца раздражение, сейчас почему-то успокаивал. Словно прохладная ладонь легла на горячий лоб.

— Ты кто? — спросил Тан Юй. Голос прозвучал холоднее, чем ему хотелось.

Мальчик тут же поднялся. Движения были точными, выверенными — он сложил руки перед собой ровно так, как будет делать это всю последующую жизнь, и низко поклонился.

— Ли Ань, шестой двор, младший садовый помощник… Ваше Высочество.

Тан Юй слегка наклонил голову, разглядывая ребёнка. Тот был младше лет на пять, но уже умел держать спину идеально прямо. Принц вдруг шагнул ближе и протянул руку. Кончиком пальца он осторожно стёр прилипший к щеке Аня белый лепесток османтуса.

— Ты не боишься меня?

Ань поднял глаза.

В этот миг внутри его груди что-то тихо, почти неслышно щёлкнуло. Словно невидимая нить протянулась между ними сквозь тёплый летний воздух. По телу разлилось странное тепло — сладкое, пугающее и совершенно незнакомое. Он ещё не знал, как называется это чувство. Не знал, что это было первое, осторожное, детское прикосновение той любви, которую он потом спрячет так глубоко, что сам почти поверит в свою собственную маску.

— Нет, Ваше Высочество, — тихо ответил Ань. Голос его был мягким, но твёрдым. — Потому что вы… добрый.

Тан Юй коротко фыркнул.

Добрый? Его так ещё никто не называл. Ни наставники, ни евнухи, ни даже родная мать. Но от этих двух простых слов на душе вдруг стало неожиданно легко.

С того дня всё изменилось.

Ань начал наблюдать. Издалека. Из-за колонн, из-за кустов, из тени восточной стены. Он видел, как юный принц отрабатывает удары мечом до дрожи в руках, как подолгу стоит у окна, глядя на далёкие крыши столицы, как иногда, думая, что его никто не видит, устало опускает плечи, словно на них лежит уже не детский груз.

И с каждым днём нить, протянувшаяся между ними в том летнем саду, становилась всё крепче, всё прочнее.

Когда Аню исполнилось десять, он начал тайком учиться.

По ночам, при свете крошечной масляной лампы, он переписывал свитки, которые тайно приносил ему старый учитель из нижних кварталов. Он хотел сдать дворцовый экзамен на личного слугу внутренних покоев. Хотел получить право стоять за спиной того, кто когда-то стёр лепесток с его щеки.

Он не знал одного.

Тан Юй тоже иногда, словно между делом, спрашивал у своих наставников:

— Как поживает тот мальчик из восточного сада?

__________________

Прошло четыре года.

Тан Юй уже давно перестал быть юношей. Теперь его величали Третьим принцем и законным наследником Восточного дворца. Голос стал ниже, осанка — властной, а взгляд — холодным и тяжёлым, словно выточенным из зимнего нефрита. Он почти не улыбался и крайне редко позволял себе проявлять слабость.

Ли Аню исполнилось четырнадцать. Он успешно прошёл все три этапа отбора и стал самым молодым претендентом на должность младшего прислужника внутренних покоев. Сегодня должно было состояться последнее испытание.

Ань стоял в длинном коридоре Восточного дворца, прижимая к груди свиток с каллиграфией. Сердце билось так сильно, что, казалось, его стук разносится по всему залу.

Когда тяжёлые двери распахнулись, он вошёл внутрь и сразу опустился на колени, коснувшись лбом холодного пола.

— Ли Ань, младший кандидат на службу, приветствует Третьего принца.

В ответ — тишина.

Ань не поднимал головы, но чувствовал на себе пристальный взгляд. Тот самый, что четыре года назад осторожно стёр лепесток с его щеки. Только теперь в нём не было прежней мягкости — лишь острая, пронизывающая сила.

— Подними голову, — тихо приказал Тан Юй. В его голосе появилась низкая, едва уловимая хрипотца.

Ань медленно поднял лицо.

Их взгляды встретились вновь.

В глазах мальчика уже не было детской наивности. Теперь в них светилась тихая решимость и глубокое, почти болезненное тепло. Он смотрел на принца так, словно перед ним стоял не будущий властитель империи, а тот самый мальчик из летнего сада.

Тан Юй долго молчал.

Он узнал его мгновенно. Эти огромные тёмные глаза и безупречную осанку невозможно было забыть. За четыре года подросток превратился в удивительно красивого юношу: тонкие черты, длинные ресницы, бледная кожа и лёгкий румянец волнения на скулах.

В груди принца что-то резко сжалось — то самое чувство, которое он четыре года упорно подавлял в себе.

— Ты тот самый мальчик из восточного сада, — произнёс Тан Юй. Это не было вопросом.

— Да, Ваше Высочество.

Пальцы Аня, сжимавшие свиток, заметно побелели.

Тан Юй медленно поднялся и подошёл ближе. Каждый его шаг отдавался в теле Аня тяжёлым толчком. Остановившись в шаге от него, принц слегка наклонился и двумя пальцами приподнял подбородок мальчика, заставляя смотреть себе в глаза.

Знакомый аромат сандала, холодного металла и горькой полыни окутал Аня.

— Ты действительно хотел попасть именно ко мне в услужение? — спросил Тан Юй жёстко.

— Да.

— Почему?

Ань на мгновение опустил ресницы, собираясь с силами, затем посмотрел прямо и ответил спокойно, но искренне:

— Потому что четыре года назад один человек показал мне, что даже принц может быть милосердным. Я хочу служить именно ему… даже если сейчас он тщательно скрывает эту сторону своей души.

Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая.

Пальцы Тан Юя, державшие подбородок Аня, едва заметно дрогнули. Он видел, как пульсирует жилка на тонкой шее мальчика, как дрожат его ресницы. Видел этот взгляд — не на принца, не на будущего императора, а на человека.

Это было слишком опасно.

Тан Юй резко отдёрнул руку, словно обжёгся, и отвернулся к окну.

— Ты пройдёшь испытание, — произнёс он холодно и отстранённо. — С сегодняшнего дня будешь служить в моих внутренних покоях. Но запомни одно, Ли Ань.

Он бросил взгляд через плечо. Глаза были тёмными и непроницаемыми.

— Если я хоть раз замечу в твоём взгляде жалость или слабость — лично вышвырну тебя из дворца. Понятно?

Ань низко поклонился, пряча дрожь в руках.

— Понял, Ваше Высочество.

Лишь оказавшись в пустом коридоре, он позволил себе прислониться к холодной колонне. Ноги едва держали.

Прижав ладонь к щеке в том самом месте, где когда-то пальцы принца стёрли лепесток османтуса, Ань едва слышно прошептал:

— Я вернулся... Юй-гэ.

Было уже далеко за полночь, когда Тан Юй наконец вернулся в свои покои.

Он снял тяжёлый пояс с нефритовыми пластинами и бросил его на стол. Верхняя одежда последовала следом. Оставшись в тонкой белой нижней рубашке, принц устало провёл рукой по лицу.

— Воды.

Голос был низким и усталым.

Из полумрака тут же появился Ли Ань. Он двигался бесшумно, словно тень. В руках — уже приготовленный тёплый чай с лотосом и медным кувшин с водой комнатной температуры. Ань знал, что принц не любит ледяную воду перед сном.

Тан Юй взял чашку, сделал глоток и впервые за вечер позволил себе внимательно рассмотреть нового прислужника.

Ли Ань был одет в светло-серую форму младшего слуги внутренних покоев. Пояс был завязан идеально, волосы собраны в аккуратный пучок, заколотый простой деревянной шпилькой. Всё в нём было безупречно… и от этого ещё опаснее.

— Ты не боишься? — вдруг спросил Тан Юй, ставя пустую чашку обратно на поднос.

— Чего именно, Ваше Высочество?

— Меня.

Ань поднял глаза. В свете масляных ламп они казались ещё темнее и глубже.

— Боюсь, — честно ответил он. — Но не так, как боятся другие.

Тан Юй приподнял бровь, ожидая продолжения.

— Я боюсь, что не смогу быть достаточно полезным. Боюсь, что разочарую Вас. А не того, что Вы можете меня наказать или прогнать.

Принц усмехнулся — коротко, почти беззвучно.

— Наивно.

Он встал и медленно подошёл к Аню вплотную. Разница в росте стала особенно заметна. Тан Юй смотрел на него сверху вниз, почти не оставляя пространства.

— Ты знаешь, что обо мне говорят во дворце?

— Знаю.

— И всё равно стоишь здесь и смотришь на меня так, будто я всё ещё тот мальчик, который когда-то вытер тебе щёку.

Ань не отвёл взгляд.

— Потому что я вижу его. Он всё ещё здесь. Просто очень хорошо спрятался.

На несколько долгих секунд в комнате повисла тишина. Было слышно только потрескивание фитиля в лампе.

Внезапно Тан Юй протянул руку и резко дёрнул за пояс Аня. Узел распался, и серая верхняя одежда соскользнула с плеч мальчика, оставив его лишь в тонкой белой нижней рубахе.

Ань вздрогнул, но не отшатнулся.

Тан Юй провёл пальцами по его ключице, затем выше — по шее, останавливаясь на бьющейся жилке.

— Ты дрожишь, — тихо констатировал он.

— Потому что Вы впервые за четыре года снова меня касаетесь, — почти шёпотом ответил Ань.

Это было слишком честно.

Тан Юй резко убрал руку, словно обжёгся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на гнев… или на панику.

— Ложись спать, — холодно бросил он, отходя к своей кровати. — Сегодня будешь спать на коврике у моей постели. И не смей ночью приближаться ближе, чем на два чи.

— Слушаюсь.

Ань аккуратно сложил снятую одежду, взял тонкое одеяло и лёг на указанное место. Коврик был жёстким, но он не жаловался.

Тан Юй лёг на кровать лицом к стене. Долгое время в комнате стояла абсолютная тишина.

Когда принц уже почти поверил, что Ань уснул, тихий, едва слышный голос раздался в темноте:

— Юй-гэ... можно я буду называть Вас так, когда мы остаёмся вдвоём?

Тан Юй сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.

— Если посмеешь произнести это вслух при ком-то ещё — отрежу тебе язык.

Ань улыбнулся в темноте. Улыбка была мягкой, почти счастливой.

— Значит, можно....

Он закрыл глаза.

— Спокойной ночи, Юй-гэ.

Тан Юй долго не отвечал.

Когда он наконец заговорил, его голос был таким тихим, что Ань едва расслышал:

— ...Спокойной ночи, Ань.Серый рассвет раннего утра мягко окутал мир холодным, призрачным светом, возвещая о рождении нового дня. Ночной дождь оставил после себя влажную свежесть и лёгкую прохладу, пропитавшую воздух. По двору уже деловито сновали слуги, спеша выполнить первые утренние обязанности. Постепенно пробуждался весь замок: люди всех сословий поднимались, готовясь встретить новый день, в то время как знать ещё сладко почивала в своих покоях.

Но не Его Величество.

На чьих плечах лежала судьба целого государства, сон давно стал редким гостем. Сегодня король вновь поднялся раньше своего верного слуги.

Лишь на мгновение поймав его силуэт в холодном, тусклом свете раннего утра, можно было ощутить, как по коже пробегает дрожь.

Перед ним стоял Его Величество Тан Юй — воплощение безупречной, почти пугающей стати и ледяного, непроницаемого холода.

Альфа с чистейшей кровью. Первенец Главной наложницы. С первого крика он получил не колыбель, а билет в безжалостный ад, где каждый вдох пропитан интригами, предательством и тяжёлым грузом власти.

И всё же именно за этой участью с безумной жадностью охотились сотни.

Власть — ослепительно прекрасная и смертельно опасная. Одним она дарила божественное величие, другим — медленное, изощрённое проклятие.

Двери с тихим шелестом распахнулись, и в покои вошёл главный слуга Императора — Ли Ань.

Его шаги, как всегда, были почти бесшумными, выверенными за долгие годы службы. В руках он держал большой лакированный поднос. На одной стороне аккуратной стопкой лежали свитки с новыми прошениями, а рядом, на маленькой фарфоровой тарелке, ещё тёплые османтусовые пирожные, которые всего пару часов назад собственноручно испёк Ань.

Лёгкий сладковатый аромат цветов сразу мягко разошёлся по холодному помещению, странно контрастируя с тяжёлой атмосферой императорских покоев.

— Доброе утро, Ваше Величество, — тихо произнёс Ли Ань, быстро поставив поднос на низкий столик.

Одного короткого взгляда хватило, чтобы понять — его господин уже давно стоит у открытого окна. Холодный утренний ветер трепал края его тонкого нижнего одеяния.

Юноша поспешно юркнул за ширму, схватил тёплую тёмную накидку и вновь появился рядом с императором.

— Господин, сегодня очень холодно, — мягко, но настойчиво сказал он, подходя ближе. — Позвольте, я помогу вам одеться.

Осторожно расправив широкие рукава своей одежды, Ли Ань мягко, почти благоговейно накинул тёплую накидку на плечи Тан Юя. Его пальцы бережно расправили складки у ворота, слегка задержавшись чуть дольше, чем требовалось, словно он хотел убедиться, что императору действительно тепло.

Тан Юй лишь молча кивнул, вновь устремив задумчивый взгляд за окно, где серое утреннее небо медленно светлело.

Ань смотрел на него ещё секунду, и в груди привычно разлилось тихое, тёплое беспокойство. Даже после стольких лет он всё так же не мог спокойно видеть, как его господин стоит у открытого окна в одном тонком нижнем одеянии.

Отступив на шаг, он принялся готовить рабочее место. Каждое движение было наполнено заботой. Военные донесения легли первыми — самые опасные и важные. За ними — прошения придворных. И только в самом конце, словно оберегая покой императора, Ань аккуратно положил свитки с просьбами простого народа.

Затем он быстро, но без суеты заварил утренний чай, добавив в него щепотку трав, которые успокаивали разум и согревали тело. Поставив нефритовый чайник на стол, Ли Ань зажёг благовония — те самые, с лёгким ароматом сандала и лаванды, которые Тан Юй любил больше всего.

Выполняя привычную рутину, Ань то и дело бросал на императора тихие, тёплые взгляды. Даже если бы ему завязали глаза, он всё равно смог бы сделать всё это без единой ошибки. Ведь каждый его жест был пропитан одним и тем же чувством — тихой, преданной заботой о человеке, который для него значил больше, чем вся Поднебесная.

Тан Юй лишь краем глаза наблюдал за тихим слугой, невольно приметив в свете свечи круги под его глазами. Каждый раз он удивлялся, как тот умудряется двигаться настолько бесшумно. Кричат на него или хвалят — лицо Ли Аня оставалось неизменно ровным, а голос холодным и безжизненным.

Поставив чай на стол, Ань достал серебряную шпильку. Когда он занёс руку над чашкой, в тёмной поверхности напитка отразились глаза господина. Их взгляды на мгновение столкнулись.

Сердце Аня пропустило удар.

Он быстро опустил ресницы, скрывая вспыхнувшее в груди волнение, и без всякого выражения продолжил проверять чай. Ни слова. Ни единого лишнего движения. Только холодная, безупречная исполнительность.

— Ань, ты снова не спал? — внезапно раздался холодный голос Тан Юя.

Ли Ань едва заметно вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Он быстро проверил чай нефритовой шпилькой, убрал её в рукав и сделал два бесшумных шага назад. Сложив руки перед собой, он низко поклонился, почти коснувшись лбом тыльной стороны ладоней.

— Ваше Величество... Этот недостойный не смеет отдыхать, пока вы заняты государственными делами. — Голос Ли Аня был тихим и ровным. — Я лишь выполняю свой долг — охраняю ваши покои, чтобы в любой момент быть готовым исполнить приказ вашего величества без промедления.

Тан Юй не ответил сразу.

Он медленно повернул голову и посмотрел на склонённого перед ним юношу. Взгляд был тяжёлым, ледяным, таким, от которого у большинства сановников пересыхало во рту. Но Ли Ань уже очень давно не дрожал под этим взглядом.

В голове императора невольно всплыла мысль, которую он тут же попытался отогнать:

«Этот недостойный... А был ли ты таким же покорным, когда мы только встретились?..»

Тан Юй продолжал молча смотреть на склонённую спину Ли Аня, будто пытался разглядеть в нём того прежнего мальчишку.

— Поднимись, — тихо приказал император.

Ли Ань медленно выпрямился, но глаз так и не поднял. Руки его оставались сложенными перед грудью, плечи расслаблены, спина идеально ровная. Ни одного лишнего движения. Идеальный слуга. Идеальный щит. Идеальная маска, которую он носил уже много лет.

Тан Юй сделал шаг ближе.

Запах свежих османтусовых пирожных, тонкий дым благовоний и едва уловимая свежесть ночного дождя смешались в воздухе между ними. Император молча смотрел на склонённое лицо юноши, затем медленно поднял руку и двумя пальцами взял его за подбородок, заставляя поднять голову.

— Посмотри на меня.

Голос был низким, почти шёпотом, но в нём не было места для неповиновения.

Ли Ань наконец поднял глаза.

Их взгляды встретились.

В глазах императора, как всегда, царил лед, но в самой глубине, где никто другой не смог бы разглядеть, мелькнуло что-то другое — усталость, вопрос и едва заметная, почти болезненная нежность, которую он позволял себе только в такие моменты.

— Ты снова врёшь мне, Ань.

Голос императора был низким, бархатным, но в нём сквозила глубокая, почти измождённая усталость. Не гнев — именно усталость. Та, что копится годами.

— Каждый раз, когда я спрашиваю, ты отвечаешь одним и тем же. «Долг». «Недостойный». Сколько лет ты уже прячешься за этими словами?

Ли Ань молчал.

Сердце колотилось тяжело, глухо, будто било прямо о рёбра, но лицо оставалось совершенно спокойным. Только длинные ресницы дрогнули один раз — едва заметно, как крыло бабочки.

Тан Юй медленно отпустил его подбородок, однако не отступил ни на шаг. Он стоял так близко, что Ань чувствовал тепло его тела сквозь тонкую шёлковую накидку. Тепло, которое когда-то казалось ему единственным спасением в этом мире.

— Когда мы встретились… — тихо продолжил император, почти шёпотом, — ты не называл себя «недостойным». Ты вообще почти не говорил. Только смотрел на меня своими огромными глазами, будто я был одновременно и спасением, и самой страшной опасностью в твоей жизни.

Тан Юй замолчал, глядя прямо в эти самые глаза, которые когда-то так сильно его поразили.

— Куда делся тот мальчик, Ань?

Император замолчал, словно сам удивился, что эти слова сорвались с его губ. В комнате повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина.

Ань почувствовал, как горло мгновенно сжалось, будто невидимая рука сдавила его. Дышать стало тяжело.

Воспоминания нахлынули так резко и жестоко, словно он сам когда-то вонзил себе в сердце острый нож и теперь, спустя годы, кто-то безжалостно провернул его в ране.

Перед глазами вспыхнули те далёкие дни: холодный пол павильона, запах крови и благовоний, дрожащие от страха и холода пальцы, вцепившиеся в край императорской одежды. И взгляд. Тот самый взгляд, полный отчаяния и безумной, слепой надежды, которым он смотрел на человека, способного одним словом решить — жить ему дальше или умереть прямо здесь.

Губы Аня дрогнули. Он быстро опустил глаза, боясь, что Тан Юй увидит в них всё то, что он так тщательно прятал все эти годы.

_______________

19 лет назад. Конец засухи, начало осени.

В тот год небо словно отвернулось от людей.

Засуха сожрала всё. Поля превратились в растрескавшуюся, мёртвую корку, по которой ветер гонял серую пыль. Реки и ручьи высохли, оставив после себя лишь белёсые кости русел. Даже в столице, где император повелел открыть зернохранилища и раздавать рис по чашке в день, смерть собирала обильную жатву.

Но хуже всего было здесь — в маленькой деревушке у северного подножия Чёрной Горы.

Там, где когда-то воздух звенел от детского смеха, где по вечерам девушки пели у колодца, а старики курили трубки у ворот, теперь стояла тяжёлая, могильная тишина. Даже вороны перестали прилетать. Они знали: здесь больше нечего клевать.

В скромной хижине, пропитанной горьким дымом очага и слабым ароматом высушенных трав, в ночь, когда даже цикады молчали, родился мальчик.

Роды были долгими и жестокими. Линь, едва перешагнувшая семнадцать лет, лежала на старом соломенном тюфяке, и её лицо было белее пепла. Из неё уходила жизнь — капля за каплей, вместе с кровью и молоком, которого всё равно не было.

Рядом стоял Чжан. Некогда крепкий, как горный дуб, теперь он походил на собственную тень. Голод и отчаяние выточили его до костей. В больших, загрубевших ладонях он держал крошечного, почти невесомого младенца, завёрнутого в единственное чистое полотно, которое ещё оставалось в доме.

Мальчик не кричал. Он лишь тихо, прерывисто сопел, будто уже понимал, что в этом мире лучше не шуметь.

И тогда Линь уловила это — едва заметный, сладковатый аромат, который витал вокруг ребёнка, словно тончайшая паутинка. Запах, который мог почувствовать только очень чувствительный альфа. Запах, который говорил: этот ребёнок — гамма.

Сердце женщины сжалось.

— Муж мой... — голос Линь был хриплым, почти безжизненным. — Что же нам теперь делать?

Чжан долго молчал. Потом опустил взгляд на сына, и в его глазах отразилась такая боль, что казалось, будто в груди у него разорвали что-то живое.

— К храму, — наконец выдавил он. — К храму у северного склона. Через три дня туда прибудет процессия из дворца. Сама принцесса будет молиться о дожде. Может... может, его заметят. А если нет...

Он не договорил. Слова «значит, такова воля Неба» застряли в горле, словно кусок сухой земли.

Линь заплакала беззвучно, прижимая крошечного Аня к истощённой груди. Мальчик всё так же тихо дышал, не издавая ни единого жалобного звука. Будто уже прощался.

Чжан дрожащей рукой взял старое, заштопанное множество раз полотно и вышил на нём неровными, кривыми стежками:

「安兒 — Ань-эр. Да хранит тебя Небо.」

Ночь выдалась тёплой, но воздух уже нёс в себе запах прелой листвы и приближающейся смерти.

Они поднимались по каменным ступеням древнего храма в полной тишине. Только тусклый бумажный фонарь покачивался в руке Чжана, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Каждый шаг давался им как нож в сердце.

У главных дверей зала они поставили плетёную корзину.

Линь опустилась на колени. Долго смотрела на спящего сына, потом наклонилась и коснулась губами его холодного лба.

— Живи, — прошептала она так тихо, что даже ветер едва ли мог услышать. — Живи, мой маленький. Найди своё место под этим жестоким небом... и прости нас.

Они ушли вниз по ступеням, не оглядываясь.

Потому что оба знали: если хоть на мгновение обернутся — никогда не смогут уйти.

___________

Рассвет пришёл мягко, словно боялся разбудить гору. Небо окрасилось в перламутровые тона — бледно-розовый, серебристый и приглушённо-золотой. Старый служка храма, дядюшка Вэй, вышел с метлой в руках и замер на верхней ступени.

Из простой плетёной корзины, оставленной у самых дверей, доносилось тихое, ровное посапывание.

Старик медленно опустился на корточки. Когда он откинул грубое полотно, на него посмотрели большие, ещё сонные глаза младенца. Глаза были странно спокойными для такого крошечного существа.

И тогда Вэй почувствовал запах.

Нежный, почти неуловимый аромат лаванды, смешанный с чистой свежестью ночного дождя, который наконец-то пролился над иссохшими горами. Запах был сладким, тёплым и... неправильным для обычного ребёнка.

Дядюшка Вэй долго молчал, потом тихо, почти благоговейно прошептал:

— Боги услышали молитвы... Или решили подарить нам новую надежду.

В тот же день к храму прибыла небольшая процессия из столицы.

Не сама принцесса — она осталась во дворце, — но её доверенная фрейлина, госпожа Лань, и четверо слуг. Они привезли шелка, благовония и тщательно составленные молитвы о дожде.

Когда фрейлина увидела младенца, её тонкие, идеально выщипанные брови дрогнули. Она наклонилась ближе, и ноздри её тонкого носа едва заметно расширились.

— Ох... — выдохнула она почти беззвучно. — Это... гамма?

В её голосе смешались удивление и осторожная, почти священная дрожь.

— Их так мало во всей Поднебесной.... А этот ещё и такой тихий. Не плачет, не требует внимания. Словно уже понимает, как важно оставаться незаметным.

Она выпрямилась, задумчиво глядя на ребёнка. Мальчик смотрел на неё большими тёмными глазами и молчал.

После недолгих, но серьёзных переговоров с настоятелем храма решение было принято.

Мальчика забирали во дворец.

Не в главные покои, разумеется. Даже гамма, рождённый под знаком священного лотоса, не мог рассчитывать на такую честь. Его отнесли в восточные служебные кварталы, где жили младшие слуги, садовники и прачки.

Там его передали бездетной паре — старшему садовнику господину Хуану и его жене, тётушке Мэй, которая когда-то служила в императорской прачечной. Люди они были тихие, работящие и добрые.

Так Ань получил новую семью.

Не по крови.

Но с теплом.

____________

Восточные служебные кварталы лежали в тени главной стены Запретного города, словно скромные слуги у ног господина. Здесь не было ни золотых черепичных крыш, ни нефритовых колонн, ни резных драконов, застывших в вечном полёте. Только узкие улочки, низкие глиняные домики с потемневшей от дождей соломой и деревянные ставни, которые скрипели на ветру, точно старые кости.

По утрам здесь пахло рисовой кашей, паром от кипящих котлов и мокрым хлопком, развешанным на верёвках. По вечерам — дымом очагов, усталостью и едва уловимой горечью полыни.

И всё же даже в этих бедных дворах билось сердце дворца. Тихое, неприметное, но живое.

Ань рос на удивление тихим ребёнком.

С трёх лет он уже ковылял за приёмной матерью по саду внутренних служб: полол сорняки тонкими пальцами, собирал опавшие лепестки османтуса в маленькую плетёную корзинку. Тётушка Мэй часто проводила шершавой от работы ладонью по его чёрным волосам и говорила с мягкой улыбкой:

— Ты родился под счастливой звездой, Ань-эр. В тот день, когда ты появился у ворот храма, небо наконец-то разразилось дождём после трёх лет засухи. Боги не зря сохранили тебя.

Мальчик улыбался в ответ — вежливо, послушно, — но глаза его оставались серьёзными, словно он уже тогда понимал цену каждого слова и каждого взгляда.

Рано, очень рано Ань усвоил главное правило жизни в тени императорского величия:

Чтобы выжить рядом с драконами, нужно стать тенью.

Незаметной.

Полезной.

Совершенной.

А в самом сердце Запретного города, за тремя рядами высоких стен, в это же время рос наследник престола — Тан Юй.

Одиннадцатилетний альфа с холодным, словно выточенным из нефрита взглядом и кровью древнейшей императорской линии. Он почти никогда не улыбался. Даже учителя, привыкшие ко всему, иногда переглядывались, когда мальчик задавал вопросы слишком острые и слишком взрослые для своего возраста.

Придворные шептались за веерами:

— В нём уже видна будущая сталь императора.

Их первая встреча произошла случайно.

Аню было почти шесть, Тан Юю — одиннадцать.

_________________

Летний сад у восточной стены

Тан Юй сбежал с урока каллиграфии.

Надоевшие свитки, запах туши, строгие голоса наставников — всё это вдруг стало невыносимым. Ему хотелось просто вдохнуть воздух, в котором не будет ни ожидания, ни долга, ни тяжёлого взгляда императора.

Перепрыгнув через низкую каменную ограду, отделявшую парадные сады от служебных, он оказался в маленьком, почти забытом дворике. Здесь дикие хризантемы и османтус росли свободно, без строгих линий и дворцовых правил. Земля была тёплой от солнца, а воздух — сладким и густым.

На коленях посреди цветущих зарослей стоял худенький мальчик в простой серой одежде. Он осторожно собирал упавшие лепестки в плетёную корзину — движения его были плавными, почти бесшумными, словно он боялся потревожить даже ветер.

Когда Тан Юй подошёл ближе, мальчик медленно поднял голову.

Их взгляды встретились.

Глаза у мальчика оказались огромными, глубокими и тёмными — как ночное озеро после летнего ливня. В них не было ни страха, ни подобострастия, только чистое, ничем не замутнённое удивление. Будто перед ним стоял не малолетний принц династии Тан, а герой тех сказок, что рассказывала ему приёмная мать перед сном.

Тан Юй впервые за долгое время почувствовал странное покалывание в груди.

От мальчика едва уловимо пахло лавандой и свежесорванными цветами. Этот запах, который обычно вызывал у принца раздражение, сейчас почему-то успокаивал. Словно прохладная ладонь легла на горячий лоб.

— Ты кто? — спросил Тан Юй. Голос прозвучал холоднее, чем ему хотелось.

Мальчик тут же поднялся. Движения были точными, выверенными — он сложил руки перед собой ровно так, как будет делать это всю последующую жизнь, и низко поклонился.

— Ли Ань, шестой двор, младший садовый помощник… Ваше Высочество.

Тан Юй слегка наклонил голову, разглядывая ребёнка. Тот был младше лет на пять, но уже умел держать спину идеально прямо. Принц вдруг шагнул ближе и протянул руку. Кончиком пальца он осторожно стёр прилипший к щеке Аня белый лепесток османтуса.

— Ты не боишься меня?

Ань поднял глаза.

В этот миг внутри его груди что-то тихо, почти неслышно щёлкнуло. Словно невидимая нить протянулась между ними сквозь тёплый летний воздух. По телу разлилось странное тепло — сладкое, пугающее и совершенно незнакомое. Он ещё не знал, как называется это чувство. Не знал, что это было первое, осторожное, детское прикосновение той любви, которую он потом спрячет так глубоко, что сам почти поверит в свою собственную маску.

— Нет, Ваше Высочество, — тихо ответил Ань. Голос его был мягким, но твёрдым. — Потому что вы… добрый.

Тан Юй коротко фыркнул.

Добрый? Его так ещё никто не называл. Ни наставники, ни евнухи, ни даже родная мать. Но от этих двух простых слов на душе вдруг стало неожиданно легко.

С того дня всё изменилось.

Ань начал наблюдать. Издалека. Из-за колонн, из-за кустов, из тени восточной стены. Он видел, как юный принц отрабатывает удары мечом до дрожи в руках, как подолгу стоит у окна, глядя на далёкие крыши столицы, как иногда, думая, что его никто не видит, устало опускает плечи, словно на них лежит уже не детский груз.

И с каждым днём нить, протянувшаяся между ними в том летнем саду, становилась всё крепче, всё прочнее.

Когда Аню исполнилось десять, он начал тайком учиться.

По ночам, при свете крошечной масляной лампы, он переписывал свитки, которые тайно приносил ему старый учитель из нижних кварталов. Он хотел сдать дворцовый экзамен на личного слугу внутренних покоев. Хотел получить право стоять за спиной того, кто когда-то стёр лепесток с его щеки.

Он не знал одного.

Тан Юй тоже иногда, словно между делом, спрашивал у своих наставников:

— Как поживает тот мальчик из восточного сада?

__________________

Прошло четыре года.

Тан Юй уже давно перестал быть юношей. Теперь его величали Третьим принцем и законным наследником Восточного дворца. Голос стал ниже, осанка — властной, а взгляд — холодным и тяжёлым, словно выточенным из зимнего нефрита. Он почти не улыбался и крайне редко позволял себе проявлять слабость.

Ли Аню исполнилось четырнадцать. Он успешно прошёл все три этапа отбора и стал самым молодым претендентом на должность младшего прислужника внутренних покоев. Сегодня должно было состояться последнее испытание.

Ань стоял в длинном коридоре Восточного дворца, прижимая к груди свиток с каллиграфией. Сердце билось так сильно, что, казалось, его стук разносится по всему залу.

Когда тяжёлые двери распахнулись, он вошёл внутрь и сразу опустился на колени, коснувшись лбом холодного пола.

— Ли Ань, младший кандидат на службу, приветствует Третьего принца.

В ответ — тишина.

Ань не поднимал головы, но чувствовал на себе пристальный взгляд. Тот самый, что четыре года назад осторожно стёр лепесток с его щеки. Только теперь в нём не было прежней мягкости — лишь острая, пронизывающая сила.

— Подними голову, — тихо приказал Тан Юй. В его голосе появилась низкая, едва уловимая хрипотца.

Ань медленно поднял лицо.

Их взгляды встретились вновь.

В глазах мальчика уже не было детской наивности. Теперь в них светилась тихая решимость и глубокое, почти болезненное тепло. Он смотрел на принца так, словно перед ним стоял не будущий властитель империи, а тот самый мальчик из летнего сада.

Тан Юй долго молчал.

Он узнал его мгновенно. Эти огромные тёмные глаза и безупречную осанку невозможно было забыть. За четыре года подросток превратился в удивительно красивого юношу: тонкие черты, длинные ресницы, бледная кожа и лёгкий румянец волнения на скулах.

В груди принца что-то резко сжалось — то самое чувство, которое он четыре года упорно подавлял в себе.

— Ты тот самый мальчик из восточного сада, — произнёс Тан Юй. Это не было вопросом.

— Да, Ваше Высочество.

Пальцы Аня, сжимавшие свиток, заметно побелели.

Тан Юй медленно поднялся и подошёл ближе. Каждый его шаг отдавался в теле Аня тяжёлым толчком. Остановившись в шаге от него, принц слегка наклонился и двумя пальцами приподнял подбородок мальчика, заставляя смотреть себе в глаза.

Знакомый аромат сандала, холодного металла и горькой полыни окутал Аня.

— Ты действительно хотел попасть именно ко мне в услужение? — спросил Тан Юй жёстко.

— Да.

— Почему?

Ань на мгновение опустил ресницы, собираясь с силами, затем посмотрел прямо и ответил спокойно, но искренне:

— Потому что четыре года назад один человек показал мне, что даже принц может быть милосердным. Я хочу служить именно ему… даже если сейчас он тщательно скрывает эту сторону своей души.

Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая.

Пальцы Тан Юя, державшие подбородок Аня, едва заметно дрогнули. Он видел, как пульсирует жилка на тонкой шее мальчика, как дрожат его ресницы. Видел этот взгляд — не на принца, не на будущего императора, а на человека.

Это было слишком опасно.

Тан Юй резко отдёрнул руку, словно обжёгся, и отвернулся к окну.

— Ты пройдёшь испытание, — произнёс он холодно и отстранённо. — С сегодняшнего дня будешь служить в моих внутренних покоях. Но запомни одно, Ли Ань.

Он бросил взгляд через плечо. Глаза были тёмными и непроницаемыми.

— Если я хоть раз замечу в твоём взгляде жалость или слабость — лично вышвырну тебя из дворца. Понятно?

Ань низко поклонился, пряча дрожь в руках.

— Понял, Ваше Высочество.

Лишь оказавшись в пустом коридоре, он позволил себе прислониться к холодной колонне. Ноги едва держали.

Прижав ладонь к щеке в том самом месте, где когда-то пальцы принца стёрли лепесток османтуса, Ань едва слышно прошептал:

— Я вернулся... Юй-гэ.

Было уже далеко за полночь, когда Тан Юй наконец вернулся в свои покои.

Он снял тяжёлый пояс с нефритовыми пластинами и бросил его на стол. Верхняя одежда последовала следом. Оставшись в тонкой белой нижней рубашке, принц устало провёл рукой по лицу.

— Воды.

Голос был низким и усталым.

Из полумрака тут же появился Ли Ань. Он двигался бесшумно, словно тень. В руках — уже приготовленный тёплый чай с лотосом и медным кувшин с водой комнатной температуры. Ань знал, что принц не любит ледяную воду перед сном.

Тан Юй взял чашку, сделал глоток и впервые за вечер позволил себе внимательно рассмотреть нового прислужника.

Ли Ань был одет в светло-серую форму младшего слуги внутренних покоев. Пояс был завязан идеально, волосы собраны в аккуратный пучок, заколотый простой деревянной шпилькой. Всё в нём было безупречно… и от этого ещё опаснее.

— Ты не боишься? — вдруг спросил Тан Юй, ставя пустую чашку обратно на поднос.

— Чего именно, Ваше Высочество?

— Меня.

Ань поднял глаза. В свете масляных ламп они казались ещё темнее и глубже.

— Боюсь, — честно ответил он. — Но не так, как боятся другие.

Тан Юй приподнял бровь, ожидая продолжения.

— Я боюсь, что не смогу быть достаточно полезным. Боюсь, что разочарую Вас. А не того, что Вы можете меня наказать или прогнать.

Принц усмехнулся — коротко, почти беззвучно.

— Наивно.

Он встал и медленно подошёл к Аню вплотную. Разница в росте стала особенно заметна. Тан Юй смотрел на него сверху вниз, почти не оставляя пространства.

— Ты знаешь, что обо мне говорят во дворце?

— Знаю.

— И всё равно стоишь здесь и смотришь на меня так, будто я всё ещё тот мальчик, который когда-то вытер тебе щёку.

Ань не отвёл взгляд.

— Потому что я вижу его. Он всё ещё здесь. Просто очень хорошо спрятался.

На несколько долгих секунд в комнате повисла тишина. Было слышно только потрескивание фитиля в лампе.

Внезапно Тан Юй протянул руку и резко дёрнул за пояс Аня. Узел распался, и серая верхняя одежда соскользнула с плеч мальчика, оставив его лишь в тонкой белой нижней рубахе.

Ань вздрогнул, но не отшатнулся.

Тан Юй провёл пальцами по его ключице, затем выше — по шее, останавливаясь на бьющейся жилке.

— Ты дрожишь, — тихо констатировал он.

— Потому что Вы впервые за четыре года снова меня касаетесь, — почти шёпотом ответил Ань.

Это было слишком честно.

Тан Юй резко убрал руку, словно обжёгся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на гнев… или на панику.

— Ложись спать, — холодно бросил он, отходя к своей кровати. — Сегодня будешь спать на коврике у моей постели. И не смей ночью приближаться ближе, чем на два чи.

— Слушаюсь.

Ань аккуратно сложил снятую одежду, взял тонкое одеяло и лёг на указанное место. Коврик был жёстким, но он не жаловался.

Тан Юй лёг на кровать лицом к стене. Долгое время в комнате стояла абсолютная тишина.

Когда принц уже почти поверил, что Ань уснул, тихий, едва слышный голос раздался в темноте:

— Юй-гэ... можно я буду называть Вас так, когда мы остаёмся вдвоём?

Тан Юй сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.

— Если посмеешь произнести это вслух при ком-то ещё — отрежу тебе язык.

Ань улыбнулся в темноте. Улыбка была мягкой, почти счастливой.

— Значит, можно....

Он закрыл глаза.

— Спокойной ночи, Юй-гэ.

Тан Юй долго не отвечал.

Когда он наконец заговорил, его голос был таким тихим, что Ань едва расслышал:

— ...Спокойной ночи, Ань.