Всё ещё хуже

Настоящее

      «Почти пришли», — проносится в мыслях Вари.

      Только облегчение от этой мысли почему-то всё никак не наступает. На горизонте уже виднеются очертания хмурого города. Варваре всегда казалось, что закрытые города, как этот, ещё суровее и злее, чем весь её родной город, но губы девушки слегка дёргаются в иронично-горькой ухмылке. Это, конечно, не укрывается от цепкого взгляда Марка, до сей поры молчаливо идущего рядом.

      — Что? Радуешься, что добрались? — спрашивает он чуть басовито, охрипшим от долгого молчания голосом.

      Варе, конечно, в очередной раз хочется напомнить Марку, что в их ситуации радоваться чему-то — только беду на себя кликать, да и трудновато испытывать что-то помимо нарастающего чувства тревоги в груди. Но она лишь устало выдыхает и отрицательно качает головой, переводя измученный долгой дорогой и переживаниями взгляд с серо-зелёного пейзажа на молодого человека рядом с ней. Кознин так сильно изменился за эти пару месяцев, что, если бы им встретился на пути кто-то из его старых знакомых — точно не узнали бы. Волнистые русые волосы уже доходили до подбородка и спутались так, что их наверняка было бы проще сбрить, чем пытаться расчесать, лицо обрамляли не менее спутанные борода и усы, а одежда на нём стала такой грязной, что первоначальный цвет вещей оставалось только угадывать. Варвара, разумеется, уверена, что выглядит она сейчас не лучше, но, к счастью, своими глазами она это не видит — неразбитое вдребезги зеркало сейчас редкость, находка на уровне яиц Фаберже, которые она ещё пару лет назад рассматривала на картинках книжки о музеях и экспонатах вместе с младшим братом Ванькой.

      — Лишь бы пропустили в город, потом посмотрим, стоит ли радоваться, — бормочет Морозова себе под нос, автоматически заправляя выбившуюся из хвоста прядь за ухо.

      Марк молчит, Варя тоже диалог не продолжает — им, по сути, уже нечего особо говорить друг другу, и без того понятно, что после такого пути в голове у попутчика.

      Разбитое бомбардировками шоссе молчаливо извивается вдаль, ноги ноют, а в голове только мысли о неизменно приближающемся КПП города Новоуральска и догадки о будущем: Ванькином, своём и, наверное, Марка. А ведь совсем недавно жизнь была хоть и сложной, но понятной и относительно стабильной — работа была тяжёлой, но приносила копеечку на хлеб, братик иногда просил с домашней работой помочь, пьяной матери плевать на это было, но Варя помогала, как могла, а ежедневные прогулки по Парку Победы поздним вечером были отдушиной, даже несмотря на то, что место для прогулок было не самым чистым, слегка потрёпанным, а на земле то и дело появлялись куски цветной изоленты — сувениры на память от местных наркоманов, поднявших закладку.

      — Батя, как доберёмся, по любому сразу меня к начальнику охраны, — Марк сплёвывает на асфальт, но, пересохший от длительного отсутствия воды, рот издаёт лишь сухой, злой звук. — А за тебя замолвлю словечко, не ссы. Ты ж работящая. Санитаркой возьмут, наверное. Или в охрану, если повезёт.

      «Придурок. До сих пор верит, что всё будет, как раньше», — горько проносится собственный голос в мыслях Вари.

      Она не обижается, просто не понимает, но в сущности, это, наверное, нормально, учитывая, что жизнь у них до этого была диаметрально разная. Да и Варваре тоже хочется верить, но верится, увы, слабо. Лучше уж рассчитывать на худшее, чтобы не было потом больнее.

      — Насрать вообще, — сухо отзывается девушка спустя несколько секунд и мысленно, про себя, начинает считать шаги: правая — раз, левая — два, правая — три, левая — четыре.

Счёт шагов в голове Вари перевалил за несколько тысяч, при учёте, что пару-тройку раз она сбивалась и начинала считать заново, в момент, когда перед глазами появилось кирпичное здание, явно пережившее много страшных событий, о чём свидетельствовали округлые выбоины, будто кто-то стрелял по строению очень долго и методично, и тёмно-серый, почти чёрный налёт на кирпичах. Рядом расположился ряд серых будок, основательно помятых, со сбитыми шлагбаумами, а прямо за всем этим великолепием возвысился забор из разносортного металла, украшенный сверху кольцами колючей проволоки. Очевидным было то, что забор возвели уже после начала апокалипсиса — уж больно бросался в глаза контраст между обширными пятнами бурой ржавчины на рыжеватых металлических листьях и разноцветными разнорельефными кусками, судя по всему, других заборов, которые защищали частные дома в мирное время.

      — КПП, — шёпотом, с лёгким взволнованным придыханием, произносит Марк, кажется, не вполне замечая под влиянием предвкушения вязкое ощущение дискомфорта, вызываемое подобной жутковатой картиной.

      — Руки вверх! — послышался громкий властный мужской голос откуда-то сверху.
У Вари в этот момент, кажется, замерло на несколько секунд сердце. Сейчас КПП — такая же угроза и риск, как огромное стадо живых мертвецов, если, конечно, не ещё страшнее. Если бы кто-то сказал Морозовой несколько месяцев назад, что её кровь будет стыть в жилах перед подобным пунктом — она бы сию секунду на смех подняла выдумщика, потому что проходная в больнице, где она работала раньше, в один момент стала более привычным местом, чем дверь в собственный подъезд. Тогда она проходила через пропускной пункт почти каждый день, не думая, не боясь, не сжимая в кармане нож, тогда самым страшным, что могло случиться, был буйный пациент или выговор от старшей медсестры, а сейчас её руки дрожали перед забором из ржавого металла, и где-то наверху человек с автоматом решал, жить ей или умереть.

2 месяца назад
Понедельник, 8 мая

      Раннее утро отзывалось в лёгких Варвары Морозовой запахом ледяной свежести, дешёвого табака от любимых сигарет охранника, пожилого дяди Вити, неизменно красных «Максим», и металлических прутьев забора.

      — Здравствуйте, Варвара Сергеевна! — жизнерадостно поприветствовал девушку седовласый Виктор Александрович, откладывая в сторону газетёнку с ярко-синей надписью «Комсомольская правда» и большим красным подзаголовком на какой-то жутковатой фотографии скелета в медицинской маске: «Россиянам грозит очередная эпидемия, будет хуже, чем в COVID!».

      — Здравствуйте, дядя Витя. Что интересного пишут сегодня? — улыбнулась Варя устало одними уголками губ, переводя взгляд с газеты на испещрённое морщинами лицо охранника.
Все сотрудники называли его именно дядя Витя, ведь он был похож на одного из тех родственников на семейном застолье, который прекратит любой спор и укротит все недовольства одной улыбкой и парой слов. Варя же всегда поражалась, каким образом ему удаётся быть настолько позитивным мужчиной, особенно в его возрасте. Морозовой в свои двадцать шесть лет уже казалось, что впереди нет ничего хорошего, равно как и в прошлом, за исключением маленьких уютных воспоминаний, а Виктор Александрович, даже в свои шестьдесят пять лет, при наличии некоторых хронических заболеваний и наверняка далеко не самой счастливой и размеренной жизни, умудрялся каждый день освещать всех, кто проходил через его пост, той самой заряжающей улыбкой.

      — Опять в газете один негатив понаписали, как будто ничего хорошего не происходит, — рассмеялся охранник, потирая узловатыми пальцами шею. — Хоть бы написали, что у меня кошка дворовая родила целых десять котят, я им присылал и истории, и фото, а журналюгам этим лишь бы на гадости людей настраивать. Такая ихняя работа, — добавил он спустя секунду.

      — Они такие, да, — снисходительно отозвалась Варя, отмечая, что сегодня она пришла, судя по часам на её руке, хоть и без опоздания на смену, но на полторы минуты позже обычного. — Хорошего дня Вам. Опаздываю, — добавила девушка и, не дожидаясь ответа, торопливо зашагала в сторону главного корпуса, оставляя проходную с дядей Витей позади.

      Она точно знала — он не обиделся за прерванный диалог и такой быстрый уход, не в его характере было держать зло на людей. Наверное, поэтому дядю Витю все так безоговорочно любили с первого дня появления на должности, в отличие от самой Варвары. Она всегда была девушкой закрытой, возможно, несколько озлобленной от происходящего в её жизни, и местами слишком резкой по отношению к людям. Не сказать, что это сильно задевало Варю, но порой ей казалось, что, наверное, ей стоит работать над собой, быть мягче и добрее, но всё это разбивалось о суровую реальность: почти ежедневно крутить буйных пациентов, регулярно вызволять Ваньку от запойной матери, постоянно терпеть мысли о том, что, если бы не травма, её жизнь была бы другой, была бы жизнью профессиональной спортсменки, а не обычной санитарки — от всего происходящего оставалось только одно желание — выжить.
В главном корпусе Варю приветливо встретил донельзя привычный больничный запах хлорки, медикаментов и спирта. Её потрёпанные временем желтовато-белые кроссовки неторопливо шоркали кафель коридора, когда Варвара шла по нему, чтобы в очередной раз повторить изученный до автоматизма алгоритм: зайти в раздевалку, переодеться в свою санитарную форму, зализать волосы на голове в тугой пучок, чтобы не мешали работать в течение дня, закрепить колпак на голове, трижды проверить, насколько хорошо припрятано среди её уличной одежды тоненькое позолоченное колечко — подарок на 8 марта от четырнадцатилетнего братика Вани, — потом дойти до поста старшей медсестры и приступить к своим обычным обязанностям санитарки Психиатрической больницы номер три города Екатеринбурга.

      Морозова тихо выдохнула, закрывая дверь шкафчика с одеждой, поправила перед зеркалом бейджик с именем и вновь вышла в коридор, оставляя в раздевалке все свои мысли, за исключением тех, что касались работы. Буквально через минуту девушка уже склонилась над раскрытым на середине журналом прихода на столе на посту старшей медсестры Страдаевой Алины Олеговны, отсутствовавшей на месте по неизвестным причинам, ставя время и подпись напротив своей фамилии, написанной дотошно убористым почерком Алины. Пустота на постовом месте показалась Варе несколько странной, потому что уж кто-кто, а Страдаева, особенно в начале смены, никогда не упускала возможности вальяжно сёрпать горячий зелёный чай прямо на рабочем месте, попутно неуместно поучая младших сотрудников жизни. Так, конечно, нельзя делать, но начальство закрывало глаза на неприятные особенности характера и привычек Алины, ведь сотрудником она была поистине незаменимым — не только по квалификации, но и из-за дефицита медицинского персонала в учреждении, ведь немногие грезят о том, чтобы вкалывать сутками в дурдоме.

      — Где шлялась два дня? — послышался за спиной Вари раздражающе-скрипучий вкрадчивый голос Алины Олеговны.

      Варвара медленно выпрямилась и повернулась к Алине, окидывая её усталым взглядом, попутно мысленно отмечая, что форма старшей медсестры слегка помялась, выжженные годами окрашиваний короткие блондинистые волосы беспорядочно торчали из-под колпака, а на её сухом узком лице с ярко-выраженными возрастными носогубными складками красовалась такая усталость, какой прежде ни разу не было замечено. Это всё было настолько нехарактерно, что Варя, не удержавшись, громко и нервно сглотнула слюну.
      
      — Семейные обстоятельства, — ответила Варя спустя секунду, стараясь сохранить непоколебимый тон и спокойно-уверенное выражение лица.

      — Знаю я твои обстоятельства семейные, — фыркнула пренебрежительно Алина. — Я за десять лет на должности много таких повидала. У всех у вас обстоятельства семейные, трагедии всякие разные, а на деле лежите и в потолок сутками плюёте. Бессовестные. А мы тут пашем! Ты хоть знаешь, что происходило эти дни, когда ты отдыхала?! — разразилась тирадой женщина, тем не менее жестикулируя куда менее активно обычно.

      Варваре очень хотелось закатить глаза, а после высказать всё, что она думает о Страдаевой, но она, громко выдохнув, сдержалась. С такими людьми, как Алина Олеговна, нужно просто соглашаться и отвечать максимально кратко — таким образом они интерес теряют намного быстрее, а значит, и выслушивать упрёков приходится в разы меньше. Когда Варя только пришла работать в больницу два года назад, она этого не понимала и вечно спорила, огрызалась на эту крикливую гадину, но заканчивалось это лишь подлыми кознями со стороны Олеговны: то «Это Морозова вколола пациенту галоперидол без разрешения!», хотя сама же и требовала этого, то «Варвара Сергеевна чуть не сломала руку пациенту из третьей палаты», хотя Варе тот мужик в психозе прокусил руку так, что на левом запястье остался чётко очерченный шрам со следами зубов, да и был у него всего лишь небольшой вывих по итогу. Самым удивительным при этом было, что Страдаевой было чуть меньше сорока, хотя по своему гонору она тянула на девяностолетнюю каргу.

      — Видимо, что-то нехорошее, — произнесла Морозова монотонно, будто пропуская мимо ушей всю речь Алины, за исключением последнего вопроса.

      Во взгляде Алины Олеговны промелькнула какая-то странная эмоция, похожая на смесь страха и отвращения, что не укрылось от чуткого взора тёмно-карих глаз Варвары и вызвало специфичное ощущение тяжести в груди девушки, будто что-то плохое вот-вот должно случиться.

      — Это если говорить мягко, — выдохнула Страдаева, деловито заправляя под колпак тонкими длинными пальцами растрёпанные волосы. — Карантин объявили, но это уже на эпидемию какую-то похоже. За несколько дней количество заболевших превысило все ожидания. Они теперь даже в нашем отделении валяются в отдельных палатах. Список Борис Аркадьевич выдаст тебе, — протараторила она, недовольно поджимая губы и как-то нервно постукивая правой ногой по полу.

      — Штамм ковида новый? — поинтересовалась Варвара, чуть встревожившись.

      Несколько лет назад они с Ванькой слегли с этой противной болячкой, лечились больше месяца, дойдя до того, что пришлось из копилок с мелочью выгребать абсолютно все монетки просто для похода в магазин за продуктами. Сейчас у Вари зарплата, конечно, была сносной и на закрытие Ваниных и своих базовых потребностей в целом хватало, но если они опять оба заболеют…

      — Мне почём знать! — выдернул Варю из пучины тревоги писклявый недовольный вскрик Алины. — Бегом иди к Борису Аркадьевичу, допрашивай его. У меня, в отличие от некоторых, дел невпроворот, — добавила она горделиво, вскидывая голову вверх, а после разворачиваясь на носках и демонстративно удаляясь в сторону лестниц.

      Морозова неразборчиво пробурчала себе под нос что-то похожее на слово «сука», торопливо закрывая оставленный на столе журнал прихода и следуя в сторону кабинета главного врача.

      «Главный врач: Знахаров Борис Аркадьевич» — пробежалась Варя взглядом по самой родной табличке на двери кабинета, чуть успокаиваясь от сумбурного начала дня. Борис Аркадьевич и врачом был отменным, и человеком хорошим. Варвара ему доверяла безоговорочно после ситуации, когда мать год назад положили с алкогольным делирием в его же отделение, а за братиком Ваней даже присмотреть было некому. Знахаров тогда единственный ей руку помощи протянул — разрешил Ваню оставить в своём кабинете на несколько часов, даже умудрился рассказать мелкому о строении человеческого тела так интересно, что он до сей поры грезил о том, как вырастет и станет врачом. Да и после этого пожилой врач всегда к Варе относился с пониманием, как добрый наставник, порой разрешая взять несколько дней отгула в случае семейных проблем и то и дело передавая через Морозову Ванюшке горсть его любимых фруктовых карамелек.

      Мотнув головой, будто отгоняя лишние мысли, Варя постучала по белой деревянной двери кабинета — три раза, с чётким темпом и расстановкой.

      — Войдите, — послышался усталый голос главного врача, услышав который девушка моментально надавила на дверную ручку, входя внутрь.

      Кабинет был совсем не похож на то, как он выглядел несколько дней назад. Прежде расставленные в алфавитном порядке на полках тома с медицинской литературой сейчас валялись на всех поверхностях, хаотично раскрытые, буквально кричащие о том, что в них искали информацию, но, при невозможности найти её, переходили к следующей книге; обычно идеально убранный письменный стол был завален папками и бумагами, чуть ли не до потолка, а обожаемая герань Бориса Аркадьевича печально увядала на подоконнике в своём глиняном горшке.

      «Ну и день», — пронеслось в мыслях Варвары, ведь не только состояние кабинета, но и сам вид Знахарова давал понять, что дела обстоят намного серьёзнее и хуже, чем она могла предполагать.

      Полностью покрытые морщинами руки врача слегка подёргивались в лёгком треморе, когда он перелистывал страницы; белёсые брови сведены к переносице, а обрамлённые сеткой морщин обычно добрые и спокойные голубые глаза бешено метались по строкам документов. Варе на секунду даже показалось, что он забыл про то, что разрешил войти в кабинет.

      — Борис Аркадьевич, здравствуйте. Что-то случилось? Алина Олеговна мне сказала, что-то про каран… — начала Варвара тихим голосом, но была прервана жестом поднятого вверх указательного пальца.

      — Варвара, извини. Тут дело серьёзное, садись пока, — пробормотал Знахаров, не переставая пролистывать бумаги перед собой.

      Варя молча села на стул напротив главного врача, скрещивая руки на груди, будто стараясь удержать саму себя от падения в объятия липкой тревожной бездны, в которую её толкало это утро. Спустя пару минут напряжённого молчания, прерываемого лишь шелестом бумаги, Борис Аркадьевич наконец поднял глаза, приподнимая двумя пальцами свои очки в тонкой квадратной оправе и потирая переносицу.

      — Я понимаю, что ты санитар, у тебя есть свой перечень задач, но сегодня потребуется помощь всего медицинского персонала, — начал врач тихим, несколько безэмоциональным голосом.

      Напряжение с новой силой сковало тело Варвары, по спине пробежал табун мурашек, а ладони стали чуть влажными. Она никогда прежде не видела своё начальство в таком состоянии.

      — Смотри, у нас сейчас следующая вещь происходит: карантин объявили, уже отчёты во все вышестоящие органы подали, но нам ответили только то, что они уже берут ситуацию под свой контроль и нам просто нужно выполнять свою работу, но дополнительно докладывать о течении болезни всех носителей, — продолжил Борис Аркадьевич, смотря прямо в глаза Вари, будто пытаясь донести, насколько плоха ситуация, не говоря об этом напрямую.

      — Я помогу, без проблем. Ваньку на несколько дней на мероприятия с кружком по биологии в загородный лагерь отправила, поэтому могу даже сверхурочно остаться, — с готовностью выпалила Варя, не раздумывая ни секунды — если всё так плохо, то любая пара рук может пригодиться, даже её собственная.

      — Я очень ценю это, Варвара Сергеевна, — по-доброму улыбнулся Знахаров, но через секунду вновь принимая серьёзный вид, будто вспомнив, что сейчас не время для улыбок. — Нас, правда, сказали, могут закрыть на какое-то время тут всех без права выбора: количество заболевших пациентов растёт, под угрозой весь персонал. Постарайся, если можешь, братика своего в лагере на подольше оставить — там всё-таки воздух чистый, дай Бог, не заболеет на природе, да и ты будешь спокойна, на случай, если нас всё же не будут выпускать, — продолжал говорить он, будто стараясь подобрать слова помягче, скрыть какую-то деталь, может даже, ключевую.

      Варя промолчала, лишь ошарашенно кивнув. Девушка тотчас почувствовала пульсацию в правом веке и ощущение, что глаз начал слегка подёргиваться, однако фраза Бориса Аркадьевича про меньший риск заразиться Ваньке за городом не могла не быть отдушиной в этом внезапном хаосе.

      — С Василием Григорьевичем, терапевтом нашим, совещаемся по поводу лечения больных. Стандартные медикаменты не уменьшают симптоматику, с каждым часом становится хуже. Несколько пациентов из третьего и второго отделений лежали без сознания утром, их перевезли в его блок для более тщательного наблюдения. Температура у заболевших подскакивает с 36,6 до отметки выше сорока всего за несколько часов, не спадает, несмотря на то, что мы прикладываем все усилия для их выздоровления. У части пациентов появились… Хм… появились некоторые проблемы с кожей, что только усугубляет ситуацию, учитывая их психологическое состоя… — декларировал Знахаров, выдавая собственное волнение лишь ритмичным постукиванием указательного пальца правой руки по лаковой деревянной поверхности своего стола, пока не был прерван Варварой.

      — Борис Аркадьевич, извините, но проблема с кожей — это прыщи и сыпь, а у меня есть ощущение после разговора с Алиной Олеговной и вами, что она с них конкретно слезает, — проговорила Морозова, хмурясь.

      — Признаться честно… — начал Знахаров, но через секунду замер. — Ладно, ты уже два года тут работаешь, девушка ты ответственная и проницательная, да и тебе в любом случае придётся это увидеть рано или поздно, — добавил он спустя минуту, с тяжёлым вздохом вставая со своего кожаного кресла.

      Варя молча встала следом, так же молча проследовала за Борисом Аркадьевичем до двери, а после, словно тень, встревоженно пошла за его спиной по коридору, пока тот не остановился перед входом в одиночную палату.

      — Жертвин Степан Иоаннович, сорок два года. Он был в нашем отделении первым с такими симптомами, его состояние квалифицируется как одно из самых тяжёлых по больнице на данный момент, — сказал врач, медленным, но уверенным движением проворачивая ключ в замочной скважине двери.

      Варя впервые за это утро отметила, что Борис Аркадьевич будто постарел ещё лет на десять за эти два дня. Его и до этого время и стрессовая работа не щадили — в свои шестьдесят он выглядел на все восемьдесят, но сейчас… Думать больше времени не было, дверь распахнулась перед Варварой.

      Она торопливо зашла в палату, сжимая ладони в кулаки — разжать, сжать, разжать, сжать, будто отсчитывая пульс. Сначала в нос ударил тошнотворный запах, заставивший её замереть на пороге и моментально вызвавший сильную тошноту и головокружение. Это был трупный запах разлагающегося тела, но такой по своей силе, что Варе показалось, что, невзирая на многое увиденное и ощущаемое за свою жизнь, прежде она никогда даже не сталкивалась с подобным. А потом Варвара увидела это. Именно это. Человеком назвать было сложно то, что распласталось безвольным мясным куском по металлической узкой кровати среди желтоватых стен палаты. Белоснежное постельное бельё пестрило каплями крови, словно рисунок в цветок, глаза пациента стали почти белыми и взгляд застыл на потолке, освещаемом яркой люминесцентной лампой. Глаза существа были даже не белёсыми, как у слепого, а будто два очищенных от скорлупы варёных яйца вставили в глазницы. Это ощущалось неправильно, неестественно, от чего у Вари в горле незамедлительно встал ком. Но кожа. Его кожа. Она словно обуглилась и кое-где была почти чёрного цвета, местами слезла полностью, вместе с мясом, обнажая кости челюсти на умиротворённом лице, которые на фоне почерневшей плоти выглядели, словно сделанные из белого мрамора. Варвара на секунду перестала верить в то, что она видит. Она видела всякое. Сколы на черепе, сквозь которые проглядывало серое содержимое. Разбросанные по шоссе внутренности. Жижу, которая утром была человеком, а вечером — не была ничем. Но это было за гранью понимания, за гранью всего того, что было описано в медицинских учебниках.

      Взгляд Морозовой метался от глаз больного на кожные увечия, казалось, бездыханного тела. Ей показалось, что ничего страшнее уже быть не может, но произошло. Существо на кровати издало гортанный булькающий звук, а после медленно потянуло руку в сторону Вари и врача, всё ещё стоявших на пороге больничной палаты. Варвара услышала неестественно громкий хруст разрывающейся кожи, походивший на звук разрываемого листа бумаги, и, кажется, даже заметила, как от этого движения разошлись, словно швы, складки на его руке, обнажая сероватого цвета плоть ещё пуще прежнего.

      — Боже, — пробормотал едва слышно Борис Аркадьевич, собираясь сделать запись в своём блокноте, но в следующее мгновение произошло непредвиденное.

      Запах с новой силой ударил в нос Вари. Теперь она поняла – это запах чего-то живого, отказавшегося умирать. Тем временем оно скатилось кубарем с кровати и поползло в их сторону, не переставая хрипеть. А потом оно, будто внезапно набравшись сил, зарычало. Громко, злобно, словно оголодавший дикий зверь, который вот-вот бросится на свою добычу. Секунда — и Варя перестала существовать как человек с мыслями, чувствами, страхом. Осталось только тело, которое знало, что делать. Она толкнула главного врача в дверной проём грубо, быстро и бесцеремонно, следом вылетела сама, быстро прижимая дверь палаты своим телом. Не зря. Не прошло и мгновения, как мясной мешок с другой стороны начал безудержно биться о дверь, сопровождая аккомпанементом хрипов.

      — Ключи! — выкрикнула Варя, оборачиваясь на Бориса Аркадьевича, сдерживая дверь всем своим весом.

      Он упал на пол, когда Варвара вытолкнула его, но дрожащие пальцы старика начали незамедлительно проверять карманы на халате, пока спустя несколько секунд не блеснули в его пальцах. Ввиду возраста встать быстро у Знахарова не получилось, Варе показалось, что прошла вечность, а капля пота, стёкшая по её лбу, ощущалась острой, как лезвие скальпеля. Она чувствовала каждой своей окаменевшей мышцей и каждой фиброй души, что нечто внутри может вырваться, и тогда ни профессиональное спортивное прошлое, ни годы тренировок по самбо не спасут ни её саму, ни других. Борис Аркадьевич оказался рядом с девушкой, дрожащими руками пытался попасть в замочную скважину двери, дёргающейся под натиском существа внутри. Сердце бешено колотилось в груди Вари — она слышала его в ушах, в висках, в кончиках пальцев, которые давили на дверь. Голова кружилась. Очередная капля пота стекла по скуле, и Морозова поклялась бы, что слышит, как она падает на пол. А потом — сквозь хрипы, сквозь удары, сквозь собственное тело, которое кричало без голоса — она услышала щелчок. Дверь закрылась.

      Не сговариваясь, она вместе с Борисом Аркадьевичем сползла по стенке вниз, садясь прямо на пол, чувствуя лишь обжигающее напряжение мышц своего тела.

      — Всё ещё хуже, — прозвучал, будто смертельный приговор, слабый голос Знахарова.