Любить по-гречески

«Когда Господь хочет нас наказать, он исполняет все наши заветные желания.»

Оскар Уайльд.

Ему было 30, а мне 16, и это абсолютно меня не смущало, а даже наоборот. Мне льстил тот факт, что я, прыщавый подросток, смогла заинтересовать иностранца, да еще и такого «солидного» возраста. Он напоминал мне кого-то из моих детских снов, то ли героя «Трехсот Спартанцев», то ли одного из двенадцати Богов Олимпа.

Всю жизнь я общалась только с ровесниками или ребятами не намного старше себя. На тот момент, я нравилась парню из параллельного класса, плюс еще у меня был друг детства, с которым у нас, как мне казалось, «все было серьезно». Но после поездки в Грецию никто, кроме кудрявого спартанца и его мифической страны, не занимал мой подростковый мозг. Я ходила в школу и даже пыталась общаться с друзьями, но мысли витали очень далеко от монотонных серых будней, то и дело возвращаясь в ушедшее лето. Каждый мой день был посвящен воспоминаниям о южной стране, которые сводили меня с ума, прокручиваясь в деталях снова и снова.

Мы с Яннисом стали переписываться, но нам этого было мало, поскольку почта шла слишком долго. Тогда он стал звонить. Мы разговаривали часами, о чем — непонятно, но всегда это было безумно волнительно. Очень скоро я поняла, что окончательно и бесповоротно в него влюбилась.

И тогда я начала мечтать с новой силой. Одним богам было известно, как далеко меня уносило в моих мечтах. На каких только морях и берегах я не видела себя со спартанцем в своих грезах! Закрыв глаза, я снова и снова чувствовала тепло его рук на своих щеках, вкус кокосовой «Пино-Колады» и шум прибоя. Я обязательно должна была туда вернуться, иначе я здесь погибну, сойду с ума, замерзну, превращусь в сосульку и рухну однажды с крыши кому-нибудь на голову. Но впереди было еще окончание школы, поступление в институт и пять лет обучения. Временами меня одолевала паника: «А вдруг, у меня не будет второго шанса? А вдруг, о Боже, спартанец не захочет ждать так долго и найдет себе другую, более зрелую и красивую Афродиту?» Я не могла себе даже представить подобное!

Как бы там ни было, но школу мне закончить пришлось, и поступить в университет, и даже, почти три года, в нем проучиться. И может быть закончила бы его, если бы, не событие, которое неожиданно свалилось-таки мне на голову, той самой сосулькой с крыши.

Яннис позвонил и сказал, что купил билет в Россию!

С его приезда и начинается моя история.

ОКТЯБРЬ 1998г.

— Поехали со мной в Грецию! — вдруг предложил мне Яннис, сидя в мягком кресле отеля, и отогреваясь чаем, после прогулки на двадцати пяти градусном морозе.

«Интересно, и как он все это себе это представляет?»

— В гости? — спросила я, делая вид, что не особо удивилась, хотя в животе от волнения защекотали бабочки.

— Нет, навсегда... ко мне... жить. Хочешь? — слово «навсегда» повторилось в моей голове зависшим эхом.

Я не верила своим ушам. У меня началась паника. То, о чем я так долго мечтала и вынашивала в голове, каждый раз представляя, как это может произойти, вдруг показалось мне пугающе доступным! Это своего рода предложение руки и сердца, или это какой-то английский оборот, который мы не проходили в школе? От чего-то стало страшно.

— И в качестве кого я к тебе поеду? — решила уточнить я, — у нас не принято жить с мужчиной, просто так, тем более в девятнадцать лет.

Конечно я лукавила. А откуда ему знать, как у нас принято? Тогда, в девяностые, существовали семьи с очень разными понятиями на этот счет. Были сторонники свободных отношений, с современным взглядом на сожительство без брака и в любом возрасте. В таких семьях девочки спокойно могли ночевать и даже жить с парнем вдвоем с семнадцати лет, отдыхать в ночных клубах и возвращаться домой на следующий день. Они не давали никому отчет в том, где и с кем они проводили свои ночи, и это считалось нормальным, более того современным, и, по мнению их родителей, очень демократичным стилем жизни.

Однако были и другие семьи, полная противоположность семьям вышеописанным. Их было не мало, по крайней мере в нашем городе, который оставался одним из тех, которые, ну никак не хотели отпускать коммунистический порядок, как в своих домах, так и в головах. Вот, в такой семье росли мы с младшей сестрой. И, хотя я пыталась бунтовать, а иногда у меня это даже неплохо получалось, всегда существовали рамки, выходить за которые было чревато последствиями. Рамки устанавливал папа, а мама переводила нам понятия об их границах на более понятный, женский язык. Но ни за что на свете и ни при каких обстоятельствах, разговоров о сожительстве в девятнадцать лет быть не могло, тем более за границей! Добавьте к этому еще пятнадцатилетнюю разницу в возрасте между мной и потенциальным женихом и неоконченный институт! Нет, только через папин труп!

— Тогда давай поженимся, — как-то слишком просто сказал Яннис.

Вот и случилось то, чего я больше всего желала и боялась. Только прозвучало это так, как будто меня позвали в кино, а не в ЗАГС. «Ничего», — подумала я, -«кто как умеет, так и предлагает. Не всем же на колено падать, смысл от этого не меняется!»

Все же я решила спуститься с небес на землю, вспомнив о самой большой преграде, ожидающей меня дома. Эту скалу ни сдвинуть, ни обойти, ни перелететь, а лучше даже и не пытаться, иначе она могла разразиться вулканом, и горе тому, кто попадет под его кипящую лаву!

— У меня есть папа — обреченно сказала я, стараясь придать этой фразе, как можно больше трагичности, — надо спросить у него.

— Хорошо, тогда поехали к папе! — улыбнувшись, с полной уверенностью в своей правоте, сказал Яннис, — Только мне надо кое-что взять с собой.

Вынув из чемодана три пакета с логотипом «Дьюти Фри», в которых находились (как предусмотрительно!) подарки для мамы, папы и сестры, мы отправились ко мне домой. По дороге я все думала: как же, наверно, у них там все просто: ни капельки стресса, здоровые нервы и наивная вера в то, что все в этой жизни легко и прекрасно. А с другой стороны, почему бы и нет? Идея поговорить с папой была настолько безумна, насколько и реальна, и... вполне могла сработать.

Маму я, конечно, предупредила, и она собрала на стол. Кажется, что из холодильника было выложено все: колбасы, соленья, варенье, мед, селедка, какое-то печенье и даже сало. Папа выставил водку. До сих пор не знаю, что ему мама сказала, подготавливая к приезду жениха, но в тот день, до определенного момента, обстановка была спокойной и даже немного дружественной. Познакомившись, все сели за стол, и стараясь вести себя непринужденно, стали есть. Я бойко переводила с английского на русский и обратно, когда представители двух разных цивилизаций пытались контактировать, и мне казалось, что все были вполне довольны. Однако, время истины не заставило себя ждать. Яннис попросил озвучить его предложение. По сценарию, он должен был подтвердить мои слова о предложении руки и сердца кивком головы и уверенным русским «да!». Я вдохнула побольше воздуха и выпалила... Уже не помню какую фразу я тогда сморозила, но точно серьезности и взрослости мне тогда не хватило. Дальше все происходило, как в фильме с ускоренной перемоткой. После резкого «нет», на мою голову полилась кипящая лава:

— Ты с ума сошла? Куда??? К незнакомому мужику??? Да зачем ты ему нужна? Да он тебя там на два осла променяет! А институт? Никуда ты не поедешь! Ни за что на свете!!! А уедешь — можешь не возвращаться!!!

Стараясь не смотреть папе в глаза, я поспешно стала одеваться, дав понять моему, хлопающему длиннющими ресницами и ничего не понимающему жениху, что и ему следует сделать то же самое, и как можно скорее, убираться вместе со мной восвояси. Всю дорогу до отеля я глотала слезы от обиды и непонимания того, о чем таком страшном, я собственно, попросила. Родительский дом, родные, институт, все это тогда казалось мне таким неубедительным, в то время, как на другой чаше весов лежало моё счастье! Яннис смотрел на меня и грустно улыбался. Потом, как ребенка, слегка потрепал за щеку, и очень просто, но уверенно сказал:

— Не переживай, все будет хорошо! Ола калá (все хорошо-греч. (прим. автора)).

Ох, откуда же тебе знать! Я отвернулась к окну. Чувства вытекали из меня как вино из опрокинутого стакана, медленно и непоправимо. Мне казалось, что меня предали, или что я кого-то предаю. На душе было горько и стыдно за папу. Ну как можно было вести себя подобным образом с человеком, который пришел в наш дом с самыми благими намерениями? Было ужасно обидно и неловко.

Через неделю Яннис уехал. Я начала скучать и страдать. Сильно, безмерно, безутешно. Мое сердце разрывалось на части между двумя мужчинами, один из которых — мой самый главный, самый первый, пример для подражания, мой страх и моя безграничная любовь — папа. Второй — мой новый герой, с нежным взглядом и, абсолютно точно, добрым сердцем, чистыми намерениями и открытой душой. Меня, как магнитом тянуло в немного наивную солнечную Грецию, из педантичной холодной России. Слова, кинутые папой, отлетели от ушей, как от металла, а предостережения и угрозы оказались пустым звуком. Я была уверенна в том, что никто никому меня не продаст и не обменяет на осла, а уж тем более на двух, и все со мной там будет очень хорошо!

Я никогда не боялась неизвестного, наоборот, меня к нему тянуло, в отличие от животных, у которых есть инстинктивное чувство страха. На краю они всегда будут пятиться назад, а вот я разбегусь и... прыгну! Тогда, в девятнадцать лет, глупости я принимала за авантюризм. Мне казалось, что страх — древний инстинкт и очень важный для самосохранения, но... не особо умный.

Я не могла вернуться домой. Слишком сильной была обида на папу. И эта обида была обоюдной. Он злился и искренне не понимал, чего мне не хватало в этой жизни. Он давал нам с сестрой все и старался изо всех сил, чтобы мы ни в чем не нуждались. Некоторое время я жила у бабушки, доброго милого человека, посвященного во все тайны моей души и обладательницы невероятной способностью ее излечивать. Она никогда, ни с кем не ругалась, а наоборот успокаивала бурлящий океан страстей, возникающий временами в нашей семье между людьми, где каждый обладал сильным темпераментом и крутым нравом. Так и тогда, она стала нейтральной территорией между мной и папой, на пороге между моим незаконченным прошлым и еще не начавшимся будущим. Временами она предлагала мне все же, подумать и не торопиться с решением, но я стояла насмерть. В институт я уже не ходила. У меня были дела поважней!

Мысли, душа и сердце больше мне не принадлежали.